Наедине с одиночеством

У меня есть свой метод, как избавляться от печали или страха, это удается, но не всегда. Метод состоит в том, чтобы как можно внимательнее разглядывать вещи и людей вокруг. сконцентрироваться на них. Я смотрю очень-очень внимательно и вдруг вижу все и вся будто впервые. И тогда все становится непонятным и интересным.

Самый ледяной холод не устоит перед сердечным теплом.

...но любовь горами двигает, любовь разрывает цепи, разбивает препятствия, перед ней ничто не устоит, это всем известно. Собственная заурядность заставляет нас упускать свое, отрекаться от счастья. А Великая Любовь не знает, что значит самоотречение, она понятия не имеет об этой проблеме, никогда не смиряется, смирение, так же как поражение, - удел заурядных людей.

Прошлое всегда прекрасно и ласково, но об этом догадываешься и начинаешь жалеть слишком поздно.

Я ничего не знаю именно оттого, что хочу знать все.

Что я такое? С одной стороны, точка. С другой - нагромождение миров. Во мне рождаются, достигают расцвета, клонятся к упадку, умирают целые вселенные. Я - миры, для космических систем я - миллиарды веков.

Никто ни в чем не виноват. Или все во всем виноваты, а это тоже самое. Но как слабы те, что чувствуют за собой вину, понимая при этом, что ни в чем не виноваты. Какой разрыв между разумом и неразумием. Кто чувствует себя виноватым и вместе с тем знает, что виноват, тому остается только сдаться, сложить с себя полномочия.

Болезни, эпидемии, пытки, войны - все это, когда оно уже отодвинулось в прошлое, больше не причиняет боли, все это можно смотреть, созерцать в истинном и неповторимом виде.

В сущности, мы сожалеем обо всем, и это доказывает, что все было прекрасно.

Объективных условий не бывает.

Вот оно что, гражданская война. Он еще услышал, как я ему крикнул:

• Это значит, вы хотите убивать!
• Это значит, мы больше не можем терпеть.
• Можно просто поменять законы. Но вам этого мало!

• Поменять законы вам мало. Все законы и все общества плохи. Читайте газеты. Разве бывают хорошие законы? Или хорошие общества? Война - это праздник. И вам нужен этот праздник...

Ничего не бывает ужасным, потому что все проходит.

Любить пустыню, любить синеву моря, любить белизну кораблей - мне представлялось, что это-то можно. Любить людей казалось мне тяжелей. Не питать к ним ненависти - это да. Но любить эти существа, которые шевелятся, разговаривают, суетятся, шумят, требуют, желают, подыхают? Это уже смешно.

Мертвые стареют быстрее, чем живые.
Кто бы мог узнать в нем того красивого молодого парня, который однажды
вечером, десять лет назад, зашел к нам в гости, тут же влюбился в мою жену и

• воспользовавшись моим пятиминутным отсутствием - стал ее любовником?

- Похоже, вы перенесли потрясение, - сказала она. - У вас нервы сдали.

• У вас у самой потрясение из-за того, что нервы в порядке.

Понедельник - самый тягостный день недели, самый невыносимый. На мои плечи наваливалась вся начинающаяся неделя, как весь мир - на плечи Атласа. В понедельник вечером я освобождался от одной шестой груза. И с каждым днем становилось все легче и легче. В пятницу вечером я был, так сказать, счастлив.

Да и зачем, рассуждал я, все равно мы не можем сдвинуть с места солнце, не можем обратить вспять смерть. Думаю, они и убивают-то друг друга именно потому, что не могут потеснить смерть. Вот они и набрасываются друг на друга, и теснят других людей. Яростно хватаются за что придется. Хватаются за что придется, потому что не могут объяснить необъяснимое. Войну, революцию, мир, скуку, радость, болезнь, здоровье, любовь, добрых жен, хнычущих детей. И эту длинную дорогу. Эту длинную дорогу.

Может быть, и в других живет та же тревога. Иначе почему они восстают? К счастью, общество было плохим. Что бы они делали, если бы однажды общество стало хорошим? Исчезла бы причина для бунта, и тогда предмет тревоги предстал бы перед ними во всей своей обнаженности, во, всем своем ужасе. И мою тревогу не могло исцелить никакое общество. Все общества плохие, разве хоть когда-нибудь вышло что-то путное? Люди убивают друг друга в войнах и революциях. Дают себя убивать. Убивают себя в других.

— Это вор, — сказал пенсионер.
— А может, революционер, — предположил русский.
— О, вы всюду видите революционеров! Здесь не так, как у вас, это Франция.