Цветы зла

Авель и Каин
перевод © В.Брюсова

I

Авеля дети, дремлите, питайтесь,
Бог на вас смотрит с улыбкой во взоре.

Каина дети, в грязи пресмыкайтесь,
И умирайте в несчастьи, в позоре!

Авеля дети, от вас всесожженья
К небу возносятся прямо и смело.

Каина дети, а ваши мученья
Будут ли длиться всегда, без предела?

Авеля дети, все сделано, чтобы
В ваших полях были тучными злаки.

Каина дети, а ваши утробы
Стонут от голода, словно собаки.

Авеля дети, под ласковым кровом,
Вам и в холодную зиму не хуже!

Каина дети, под ветром суровым,
В ваших пещерах дрожать вам от стужи!

Авеля дети, любите, плодитесь,
Пусть вас заменят детей ваших дети.

Каина дети, любить берегитесь,
Бедных и так уж довольно на свете!

Авеля дети, вас много, вас много,
Словно лесные клопы вы без счета!

Каина дети, проклятой дорогой
Жалко влачитесь с тоской и заботой!

II

Авеля дети! но вскоре! но вскоре!
Прахом своим вы удобрите поле!

Каина дети! кончается горе,
Время настало, чтоб быть вам на воле!

Авеля дети! теперь берегитесь!
Зов на последнюю битву я внемлю!

Каина дети! на небо взберитесь!
Сбросьте неправого бога на землю!

Слепцы

Гляди на них, душа! Они и впрямь мерзки
И, как лунатики, смешны и страшноваты,
Ужасней и чудней, чем куклы-автоматы,
Бог весть куда вперив туманные белки.

Глаза, где искорки божественной давно нет,
Воздеты к небесам, как будто искони
Искали что-то там. И никогда они
К панели голову задумчиво не склонят.

Бредут они среди бескрайной черноты,
Сестры молчанию извечному. А ты,
Ты, город, ржущая, ревучая громада!

В усладах ты свиреп и пьян до тошноты,
Взгляни! Плетусь и я, тупее, чем скоты,
И говорю: - А что слепцам от Неба надо?

На оголенный лоб чудовища-скелета
Корона страшная, как в карнавал, надета;
На остове-коне он мчится, горяча
Коня свирепого без шпор и без бича,
Растет, весь бешеной обрызганный слюною,
Апокалипсиса виденьем предо мною;
Вот он проносится в пространствах без конца;
Безбрежность попрана пятою мертвеца,
И молнией меча скелет грозит сердито
Толпам, поверженным у конского копыта;
Как принц, обшаривший чертог со всех сторон,
Скача по кладбищу, несется мимо он;
А вкруг - безбрежные и сумрачные своды,
Где спят все древние, все новые народы.

Падаль

Припомните предмет, что видеть, дорогая,
      Нам в утро ясное пришлось:
Остаток падали чудовищной у края
      Дороги узкой, ноги врозь.

Подобно женщине, давно привыкшей к блуду,
      Мешая вместе яд и пот,
Бесстыдно выставил открытый отовсюду
      И весь в испарине живот.

Луч солнца яркого сиял на этой гнили,
      Чтоб словно доварить ее
И чтоб возвращены Природе щедрой были
      Сторицей жизнь и бытие.

И словно над цветком раскрытым простиралась
      Даль бесконечной синевы.
Так отвратительно воняло, что казалось,
      Чуть вскрикнув, упадете вы.

Жужжала стая мух над этим чревом темным,
      Откуда медленно, в пыли,
Как жидкость вязкая, в количестве огромном,
      Личины червяков ползли.

Все это двигалось, вздымалось, опускалось
      Иль тучею неслось вокруг,
И тело мертвое, размножившись, казалось,
      Как будто оживало вдруг.

И этот странный мир рождал глухое пенье,
      Как ветерок или волна,
Или как в сеялке колеблемой движенье
      Ссыпающегося зерна.

И блекли линии, и сон напоминали,
      И образов стиралась нить,
Как на частях холста, которые в печали
      Художник тщится довершить.

За скалы спрятавшись, пугливая собака
      Едва превозмогала злость
И будто бы ждала движенья или знака,
      Чтоб доглодать гнилую кость.

И все-таки для вас наступят дни и годы
      Быть тоже мерзостью такой,
О свет моих очей, звезда моей природы,
      Вы, страсть моя и ангел мой!

Да, будете и вы такой, о друг прелестный,
      Когда в неотвратимый час
Навек вы спуститесь в приют сырой и тесный
      И плесень выступит на вас.

Тогда, о красота, на самом дне могилы,
      Под поцелуями червей,
Вы все же скажете, что нет у смерти силы
      Над сгнившей радостью моей!

25

Весь мир взяла бы ты к себе под одеяло,
Тварь похотливая! Со скуки обуяла
Тебя слепая страсть - как дикий зверь играть
И каждый день сердца зубами раздирать.
Глаза освещены, подобно лавкам модным
Иль как публичный сад на празднике народном.
Насильники они. Взяв силу напрокат,
Не знают, как красив их неподдельный взгляд.

Ты - хищный автомат, сосущий кровь из мира,
Спаситель-аппарат с повадками вампира!
Не стыдно ли тебе? Иль не видала ты,
Что блекнут в зеркалах прелестницы черты?
Ты, зла великого и горя мастерица,
Ужели в ужасе ты не спешила скрыться,
Когда, свершая свой благой и тайный суд,
В тебе, о женщина, в тебе, грехов сосуд,
Природа гения, быть может, замесила?

О мразь величия и горней дряни сила!

Наказание гордости

В век Теологии, когда она взросла,
Как сеть цветущая, и землю оплела
(Гласит предание), жил доктор знаменитый.
Он свет угаснувший, в бездонной тьме сокрытый,
На дне погибших душ чудесно вновь зажег,
И горний путь пред ним таинственно пролег,
Путь райских радостей и почестей небесных
В обитель чистых душ и духов бестелесных.
Но высота небес для гордых душ страшна,
И в душу гордую вселился Сатана:
"Иисус, - вскричал мудрец, - ты мною возвеличен,
И мною ж будешь ты низвергнут, обезличен:
С твоею славою ты свой сравняешь стыд, -
Как вид зародыша, смешон твой станет вид!"
Вскричал - и в тот же миг сломился дух упорный,
И солнца светлый лик вдруг креп задернул черный,
И вдруг в его мозгу хаос заклокотал;
Затих померкший храм, где некогда блистал
Торжественный обряд святых великолепий;
Теперь все тихо в нем, навек замкнутом склепе.
И он с тех пор везде блуждает, словно пес;
Не видя ничего вокруг, слепой от слез,
Блуждая по лугам, навек лишенный света,
Не отличает он в бреду зимы от лета,
Ненужный никому и мерзостный для всех,
У злых детей одних будя веселый смех.

Чтоб позабавиться в скитаниях унылых,
Скользя над безднами морей, где горечь слез,
Матросы ловят птиц морских ширококрылых,
Их вечных спутников, чье имя альбатрос.

Тогда, на палубе распластанный позорно,
Лазури гордый царь два белые крыла
Влачит беспомощно, неловко и покорно,
Как будто на мели огромных два весла.

Как жалок ты теперь, о странник окрыленный!
Прекрасный - миг назад, ты гадок и смешон!
Тот сует свой чубук в твой клюв окровавленный;
Другой смешит толпу: как ты, хромает он.

Поэт, вот образ твой!.. ты - царь за облаками;
Смеясь над радугой, ты буре вызов шлешь! -
Простертый на земле, освистанный шутами,
Ты исполинских крыл своих не развернешь!

ВЕЛИКАНША
В века, когда, горя огнем, Природы грудь
Детей чудовищных рождала сонм несчетный,
Жить с великаншею я стал бы, беззаботный,
И к ней, как страстный кот к ногам царевны, льнуть.
Я б созерцал восторг ее забав ужасных,
Ее расцветший дух, ее возросший стан,
В ее немых глазах блуждающий туман
И пламя темное восторгов сладострастных.
Я стал бы бешено карабкаться по ней,
Взбираться на ее громадные колени;
Когда же в жалящей истоме летних дней
Она ложилась бы в полях под властью лени,
Я мирно стал бы спать в тени ее грудей,
Как у подошвы гор спят хижины селений.

Что касается философских и эстетических теорий Бодлера, то он примыкал к доктрине Эдгара По, которого, однако, в то время он еще не переводил, но с которым у него была поразительная конгениальность. К нему применимы его собственные слова об американском авторе в предисловии к «Необычайным рассказам»: «Он считал прогресс, великую современную идею, за экстаз легковерных и называл усовершенствования человечества рубцами и прямолинейными мерзостями. Он верил в неизменное, в вечное, в self-same и обладал — о жестокое преимущество — среди самовлюбленного общества тем великим здравым смыслом Макиавелли, который, подобно огненному столбу, шествует перед мудрецом в пустыне истории».