The Matisse Stories

Бывает так: двое разговаривают, не важно - где и когда, обычным цивилизованным образом, о чем-то вполне обыденном или даже о тонких материях. А внутри каждого течет темный поток бессвязных мыслей, тайных страхов, необузданных страстей, благодати, надежд, потерь - невидимый и неслышимый, поток течет внутри вместе с беседой. Но внезапно один из собеседников или оба сразу увидят, услышат, учуют это движение - в себе или, значительно реже, в другом. И вот поток - уже водопад, он низвергается вниз, в темноту. Меняется все, даже воздух становится гуще, хотя внешне беседа течет безмятежно, и на ее поверхности - ни кругов, ни ряби.

Кто, в сущности, понимает, что есть наслаждение? Только старики, вроде меня, которые уже забыли, когда у них не ныли кости, но помнят, как взбегали когда-то в горку — упруго, размашисто, как упруг и размашист красный цвет на полотне «Красная мастерская художника». А еще слепцы, которым вернули зрение, и у них кружится голова от листвы, от аляповатых пластмассовых кружек и страшной синевы неба. Наслаждение — это просто жизнь, доктор, но у большинства из нас ее нет, или ее немного, или в ней все перепутано, поэтому, увидев эти краски синие, розовые, оранжевые, пунцовые, — нам следует пасть ниц и усердно молиться. Потому что это — истина. Кто отличит истинно покойное кресло? Только больной костным раком или человек после пыток, уж они-то знают…

Matisse was cunning and complex and violent and controlled and he knew he had to know exactly what he was doing. He knew the most shocking thing he could tell people about the purpose of his art was that it was designed to please and to be comfortable. That sentence of his about the armchair is one of the most wickedly provocative things that has ever been said about painting. You can daub the whole of the Centre Pompidou with manure from top to bottom and you will never shock as many people as Matisse did by saying art was like an armchair.

Any two people may be talking to each other, at any moment, in a civilised way about something trivial, or something, even, complex and delicate. And inside each of the two there runs a kind of dark river of unconnected thought, of secret fear, or violence, or bliss, hoped-for or lost, which keeps pace with the flow of talk and is neither seen nor heard. And at times, one or both of the two will catch sight or sound of this movement, in himself, or herself, or, more rarely, in the other. And it is like the quick slip of a waterfall into a pool, like a drop into darkness. The pace changes, the weight of the air, though the talk may run smoothly onwards without a ripple or quiver.