Цитаты из книги Мошенники

В этот самый момент прибыл оркестр. … <…> … Больше всего их интересовало, где им расположиться. На это Раскин заявил руководителю оркестра – маленькому человечку с усами Гитлера – что он может расположиться на дне Мертвого моря, но это потом, а сейчас пусть они убираются отсюда подобру-поздорову, потому что, черт побери, он не заказывал никакого оркестра!

... все было именно так, как это и должно быть в молодости, когда мы сами были этой молодостью, светились ею, счастливые и юные.

... его легко разыскать в баре под названием “Конец пути”, там Карелла с Эрнандесом и нашли его в половине двенадцатого в тот же день. “Конец пути” просто удивительно оправдывал свое название, ибо для большинства его завсегдатаев он и вправду оказывался концом пути. Публика здесь была в помятых и засаленных костюмах неопределенного цвета. Почти все сидели в головных уборах, всем было алкогольза пятьдесят, и у всех были красные носы и слезящиеся глаза хронических алкоголиков.

Он был счастливым обладателем нескольких лавок и мастерских готового платья, а также двухсот десяти фунтов живого веса, которые не очень равномерно распределялись на шести футах двух дюймах его тела и, кроме того, были втиснуты в настоящее время в светло-голубой летний костюм.

Дело в том, что еще одна категория писателей на протяжении веков создавала легенду о сердце, легенду, превратившую этот добропорядочный насос, перегоняющий кровь, в некоторое сосредоточие эмоций, отделив таким образом любовь от ума и приписав массу благороднейших качеств этому комку мышц. Правда, могло бы получиться кое-что похуже. Они, например, вполне могли бы превратить в цитадель любви любой другой внутренний орган. Писатели ведь отлично знают свое дело.

Она наклонилась над столом и произнесла три самых великолепных слова во всем человеческом языке: – Я люблю тебя. Он поглядел на неё затуманившимися от нежности глазами и произнес в ответ три самых расхожих слова в человеческом языке: – Я люблю тебя.

Если уж это не любовь, то я просто не знаю, что же тогда зовется любовью. Поверь мне, детка, в жизни своей я не испытывал ничего подобного. У меня постоянно такое ощущение, будто я хожу, касаясь головой облаков, мне хочется петь от переполняющих меня чувств. Милая, я люблю тебя, я просто с ума схожу от любви. Так будь же хорошей девочкой и сними с себя, наконец, это платье, детка!

— Ты тут у нас первый наркоман с серьезной общественной позицией, — заявил Уиллис.

— Что ж, наркоманы всякие нужны, наркоманы всякие важны, — философствовал Пайн.

быть личностью в этом мире чрезвычайно трудно

Наверное, нужно издать специальный закон, отменяющий понедельники.

Понедельник приходит всегда.

— У меня в одиннадцать обход. Потом — назначение лекарств. Затем у меня два…

— Да. Вы нам уже говорили, что очень заняты. Мы знаем это, — сказал Мейер.

— …два пациента на поясничный прокол и несколько внутривенных инъекций, не говоря уже об осмотре вновь прибывших больных и заполнении историй болезни, и еще…

— Ладно, пойдем за ордером, — сказал Карелла.

Макэлрой покорно опустил плечи:

— И зачем только я стал врачом? — задал он риторический вопрос.

Большие города объединяет одна общая странность раздробленность и не сочетаемость их частей. Думается, что все компоненты должны совпадать, как кусочки в детской картинке-головоломке, но по какой-то неведомой причине, все эти реки, ручьи и туннели соединяют собой такие городские районы, которые, казалось, больше напоминают иностранные государства, находящиеся за многие сотни миль друг от друга, чем соседние сегменты одного и того же протяженного мегаполиса.

В дежурной комнате свои ритуалы и проза жизни. Как время прекращает свой бег для тех, кто занимается рутинной работой, так оно замерло в этом месте для этих полицейских.

Все они исполняют свои роли в классическом обряде кровопролития и жертвоприношения.

– Именно это и свидетельствует о качествах хорошего полицейского, – продолжал Амброуз. – Юмор, человечность и любовь к незначительным, казалось бы, деталям.

— Может, мы договоримся? [...] Я понимаю, что надо быть честным, но не настолько же!
— Буду с вами совершенно откровенным [...] меня ждут барыши покрупнее...

— [...] Хоуз. Им, видите ли, понадобилось прислать его ко мне. [...] Подумать только! За что мне такое наказание? Что я такого сделал, чтобы послать мне человека, который стучится в дверь к убийце и сообщает, что к нему пришла полиция?