Москва (аудиокнига MP3 на 2 CD)

Аудиокнига. 26 часов. Для кого-то это покажется малым числом, но для меня это почти больше трех недель. Я не ожидала, что у меня слушание этой аудиокниги растянется на такой долгий период. Я очень люблю слушать аудиокниги. Просто обожаю. Когда болят глаза – это единственный способ познавать и развиваться.
Московский чудак, Москва под ударом и Маски – трилогия. Кто-то считает, что это одна книга под названием Москва. Но это не так. Это три книги, связанные между собой одним сюжетом.
Я люблю Андрея Белого. Но могу сказать, что эти книги не вызвали во мне особого восхищения. Потому, что все три книги были одинаковые, весь сюжет тянулся вокруг профессора, злобный Мантра, его дочь Лиза, второстепенные герои, и знаете, получилось не очень интересно. Как-то все три книги получились у автора однообразные и неинтересные. Но конечно, кое-что интересно было читать. А некоторые моменты книги вообще шокировали. Да, я не ожидала такого от Белого, наверно он, таким образом, решил придать своим книгам острый сюжет. Но я не буду описывать эти события, чтобы не спойлерить.
У меня просто нет слов, я ожидала большего от этой трилогии. За эти три недели пока слушала одно, забывала другое, пока слушала следующее, забывала предыдущее. В целом я, конечно, понимаю сюжет. Эта трилогия об обычных людях, их переживаниях, о том, что может случиться с каждым, если вокруг него подлые люди. Люди, которые могут совершить зло в корыстных целях.
Подлые и низкие люди. Я не люблю жестокость. Но в этой трилогии она есть. Эти книги о жизни, такая как она есть. Жизнь полная событий, полная призрачных иллюзий.
Ещё пару слов о книге Маски, эта книга получилась лучше, чем две предыдущие. Она хотя и полна неприятных моментов, но в ней больше положительного, приятного сюжета, описания профессора в больнице, описания повседневной жизни людей.
Что ж. Оценка книги 3,5. Уж извините, но я не могу поставить оценку выше. Потому что трилогия не оправдала моих ожиданий.

Незаконченный эпос Андрея Белого (часть третья "Москвы" под названием "Маски" была лишь вторым томом, а "Москва под ударом" и "Московский чудак" составляли том первый, а всего томов д◌́лжно быть было четыре) потрясает своей чернотой и кромешной жестокостью. Та ритмичная проза, орнамент, писателем выбранный, украшательством странным обрамляет кровавый узор. Мы сейчас попытаемся выйти с тобой из ритмичного морока. Благородный читатель, за ручку возьми и - вперед...

Все, остановились. Отдышались. Проблема в том, что непричесанные и путанные "гекзаметры" прозы Белого долго не отпускают, заставляя даже мыслить той самой ритмической прозой - что уж говорить о попытках письменной передачи мыслей, которые они вызывают. Вторая часть неоконченной эпопеи "Москва" (зато первой воплотившейся трилогией Белого) доводит градус паранойи, которая пронизывает почти всю прозу Бориса Бугаева (назовем хоть единожды автора именем, полученным при рождении), до предела. Герой Мандро, который уже в "Московском чудаке" наводил ужас, здесь становится существом (да, не человеком) истинно демоническим. И если "Московский чудак" представлялся пульсирующим на коже новообразованием, то "Москва под ударом" - скальпель, вскрывающий это образование, и одновременно вся та мерзь (слово из текста), оттуда выстреливающая.

Если профессор, всякую фразу начинающий с раздражающего "взять в корне", нелепый, беспомощный в быту, истинный чудак, в первой части трилогии мог вызывать раздражение, то во второй он действительно видится фигурой христологической, мучеником и за науку, и за совесть. За любой отцовской фигурой (помимо Мандро, хочется верить) в романах Белого скрывается и его собственный отец; кажется, написание в одном году "Чудака" и "Москвы под ударом" знаменует некоторое изменение восприятия писателем этой фигуры отца. Впрочем, отец тут - не главное.

Главными, разумеется, опять становятся пути России. Это у Белого всегда было, и, думается, задумывая в последние годы производственный роман (надо думать, это был бы роман совершенно иного толка, нежели "Бруски" и "Бетон"), Белый все также пытался в прозе-поэзии описать все те же пути: этот странный зигзаг (зигзагом в романе называется судьба Мандро), по траектории которого мечется Россия - не Европа, не Азия. И зигзаг этот в "Москве под ударом" заводит ее (Россию) постепенно в тот водоворот, из которого очень мучителен будет выход (а будет ли?).

Сложный, темный и путанный (сложнее всего, что до этого было) роман Белый выпускает, как и первую часть "Москвы", с авторским предуведомлением: дескать, сатира над распадающейся буржуазией, отраженье эпохи, и пр., и т.д... Отраженье эпохи, конечно же, есть - только зеркало тут не кривое, а бездонное, то, из которого смотрит жених-мертвец и возвращаются призраки прошлого. И Москва - не столица уже, а олицетворение этого ужаса вечной раздвоенности. Сетка улиц ее - незаживающая рана. "Фасад за фасадом - ад адом". Самый жестокий пока что роман Белого. Впрочем, "Маски" еще впереди.

Вариации.

Миф петербургский задолго до Белого был порожден, был порожден с Петербургом практически одновременно. Миф этот много кто пестовал, многие люди возделывали почву его, порождая все новые мифы. Гоголь, которого Белый любил, все уже, в сущности, высказал. Федор Михайлович что-то там тоже писал петербургское, желтое, очень больное, противное. Белый все это собрал и приправил ритмической прозой. И по мостам Петербурга красно-кровавым лучом понеслось домино. Так в один ряд с мифологией древних встал и стоит до сих пор миф петербургский - усилием Пушкина, Гоголя, Белого.

Только обидно за нашу другую столицу - где миф о Москве? Пусть этот город и менее мрачен, и более будто меньше враждебен, как будто бы более русский, исконно-родной. Только мрачности тоже хватает. Каждый город, который крупнее, чем прочие, в среднем, по-своему мрачен. Город можно любить, только он все равно засосет - балабановский немец отлично об этом сказал. Белый, видимо, тоже об этом подумал. И, себе и другим рассказав про чужой для себя Петербург, начал новый миф делать - миф про родную Москву.

Каждый топос Белого - мир паранойи. Будь то морок деревни в "Серебряном голубе", будь то карточный домик больших городов. В переулочках узких гнездятся покрытые шифером домики, выходящие окнами на оживленные улицы, громоздящие туши свои над прогретым булыжником; и скрипуче свои разевают оконные рты. Толпы, толпы народа - по Невскому в Питере, по Земляному в Москве. Ходят-бродят, кружась и немного всегда оборачиваясь - мало ли что. В этом вязком дыму паранойи рождается Миф.

Переулки вливаются в улицы, спят тут и там пятачки. Площадь к площади жмется, себя прикрывая домишками будто бельишком. Время года меняется, пудрой припудрил декабрь. Март размазал по городу тушь и помаду водой. И по городу вьется - нет, не домино, - но чудак. Вьется-кружится, то на ногах, то в тачанках. Наблюдает, урывками слушает чей-то беседы куски - город бдит, город все тараторит и молча не может. Кто же этот, позвольте спросить, пресловутый чудак? Кто из всех персонажей для нас обособливо важен? Тут не важно - тут город, который их всех проглотил. Засосал, как сказал бы опять балабановский немец.

За рефреном рефрен - растекается города песня. Видно почерк того, кто в поэзию музыку внес: даже люди в романе читают "Симфонию" Белого. Вот симфония города - скрип и вздохи Москвы. Заглушила давно (навсегда) человеческий голос - все бегут чудаки и несут свои книжки на ярмарку. И отчетливо слышен в толпе нездоровый мандраж. И прерывисто шепчет профессор безумный: "Мандро".

Был другой мифотворец, что черта со свитой в Москве поселил. Он, конечно, читал - у него тоже кошка представилась шляпочкой. И у Белого черт - седорогий суровый Мандро. Непонятно, чем страшен (возможно пока), но пугает. Непонятно, каков из себя (лишь пока), но смущает ужасно. От такого - бежать переулками, лишь бы не видел. Остается укрыться в подъездах домов, лишь бы только не тронул. Да и слово такое: Ман-дро. Человек, занимавшийся звука значением (да, Белый им занимался), выбрал прекрасное имя: непонятно, каков из себя и чем страшен, но ясно, что - Черт.

Все бегут и бегут чудаки, а над ними - Мандро. Все спешат-поспешают они, а за ними - Москва. Город, вечно горящий и вечно из пепла встающий. Только тучи все гуще и гуще: посмотрим, что дальше.