Die Stadt der träumenden Bücher

Болезнь не была к нему милосердна, не доходила до того, чтобы его увезли в закрытое заведение и избавили от творчества. До помешательства не дошло. Только до литературы.

Теперь я постиг тайну музыки, понял, почему она на голову выше остальных искусств: дело в ее бестелесности. Стоит ей отделиться от инструмента, она снова принадлежит самой себе.

Распознавать хорошие или плохие произведения в моей профессии не главное. Действительно хорошие вещи редко получают призвание сразу после написания. Лучшие писатели умирают бедными. Плохие зарабатывают деньги. Какое мне, литагенту, дело до поэтического гения, если его откроют только в следующем столетии? Меня ведь тоже не будет в живых. Мне нужны как раз бездари.

К таинственным недомолвкам прибегают лишь второразрядные авторы, чтобы удержать внимание читателя.

Нет, литература не на века. Она лишь на мгновение. Книги следовало бы изготовлять из стали, с буквами из алмазов, чтобы они вместе с этой планетой рухнули на Солнце и расплавились — ничего вечного не существует. А в искусстве и подавно. Не в том дело, сколько теплится огонек в творении писателя, когда сам автор уже покойник, дело в том, как ярко оно пылает, пока он еще жив.

И почему все, что, предположительно, постигается лишь верой, всегда бывает невидимым? Потому что его вообще не существует?

«Когда представляешь себе невидимый мир, существующий внутри мира видимого, но становящийся видимым, когда видимое становится невидимым, иными словами, когда видимость невидимого или соответственно видимого, обращена сама на себя, тогда невидимое становится видимым, а видимое невидимым — при условии созерцания всего этого невидимым, который находится внутри видимого мира, который представляет себе другой невидимый, не способный видеть видимого — потому что свет погашен».

Главное пиши, все остальное приложится.

— Помнишь, я как-то говорил, — обратился ко мне Гомунколосс, — что все дело в том, насколько ярко ты горишь? До сих пор я, Гомунколосс, был лишь бесцельно скитающейся бумагой, но теперь напишу на этой бумаге послание, которое Книгород никогда не забудет. Мой дух запылает как никогда ярко.

Сердце у меня учащенно забилось. Здесь литература и жизнь будто слились воедино, и все вращалось вокруг печатного слова. Это мой город. Моя новая родина.

Литература пронизывает всю жизнь, чего обычно не замечают.

Написавший хорошую книгу никогда не умирает.

Меня снедал безумный голод по книгам, утолить который можно лишь одним: покупать, покупать, покупать.

Просто карабкайся дальше. Всё равно, что роман пишешь: в начале просто, первые главы пишутся сами собой, но потом устаёшь, оглядываешься назад и видишь, что одолел только половину. Смотришь вперёд, а конца и края ещё и не видно. Если ты утратишь мужество, пиши попало. Начать легко. Трудно закончить.

- Ищу кое-кого.

• Ага. Издателя?
• Нет. Писателя.
• Фамилия?
• Не знаю.
• Что он написал?
• Не имею представления.
• Как он выглядит?
• Без понятия.
• Ага. Тогда вы ему прямо на пятки наступаете.

В Книгороде более пяти тысяч официально зарегистрированных букинистов и приблизительно десять тысяч полулегальных читален, где помимо книг продают алкогольные напитки и табак, дурманящие травы и эссенции, употребление которых, предположительно, усиливает концентрацию и радость чтения.

Повсюду шуршало и потрескивало, - вероятно, книжные черви прожирают себе дорогу через страницы.

...любое чувство может притупиться, если переборщить....