Книга без фотографий

Вот, открыл для себя нового современного, талантливого, интересного отечественного автора. Рассказы, из которых собран этот роман-мозаика, по сути, являются слепками-отпечатками собственного жизненного опыта писателя. Опыта одновременно в двух смыслах этого словотермина. Опыта как жизненного багажа — безусловно. Но, прежде всего, опыта как эксперимента над самим собой. Над своей собственной жизнью и судьбой.

Герой Шаргунова с коротким ёмким именем Я — совпадающим с именем отчеством и фамилией автора романа — в том смысле, что повествование ведётся от первого лица, последовательно от рассказа к рассказу живёт. В детском отрочестве опыты ставит сама жизнь — то так изменит внешнюю среду, то этакий катализатор внесёт, то вот таким образом пробирку жизни подогреет — а опытный образец постепенно вступает во все ожидаемые и неожиданные "химические" реакции и в результате становится экземпляром, приобретая всё более заметные черты индивидуальности и затем Личности. И по мере взросления активная фаза и роль уже перемещается от самой жизни к её участнику, к герою романа, к повествователю. Уже он сам становится в большей степени экспериментатором и автором гипотез, одновременно оставаясь опытным образцом и моделью эксперимента.

Привлекает то, что автор совсем не старается пригладить свои вихры и шероховатости, отфотошопить свою жизнь и жизнь своего лирического героя (о степени слияния автора и героя в этом романе мы можем только догадываться, но всё-таки кажется, что эти два образа достаточно близки и порой накладываются друг на друга полностью до единения) — нам демонстрируют не только одёжки, но и нательное бельё, нам дают не только посмотреть на фантик, но позволяют снять красивую бумажку и потрогать-пожевать конфету. При этом Шаргунов удерживается от модных ныне тенденций демонстрировать русскую народную речь во всей её красе, и хотя герои романа разговаривают и ведут себя исключительно по-русски, но рассказывают нам об этом всё-таки на русском литературном языке, а не списывая глаголы и прилагательные с заборов и сараев.

Книга по мере прочтения оставляет всё более глубокий след, всё более глубокую колею (в высоцком смысле слова "колея"). О ней думаешь, что-то переносишь на свой жизненный опыт, с чем-то споришь и несоглашаешься, а где-то сокрушённо качаешь головой. Книга оставляет тебя неравнодшным, вот что важно!

Наверное могу сравнить эту книгу с какими-то книгами более раннего Прилепина. И точно попробую почитать Шаргунова ещё.

Вот я и познакомился с прозой Шаргунова. Не знаю, правильную ли книгу я выбрал для этого ( и нужно ли вообще выбирать её в конкретном случае), но знакомство считаю не самым удачным. И не сказать, что язык плох, что книга ни о чём, что автор не профессионален - нет. Но и не сказать что книга хороша, прекрасна и свежа. И вроде видно, что автор старался, что перед нами вполне себе книга, но, извините, "не торкнуло". Не знаю, в ком именно дело, то ли я не достаточно проникался текстом, то ли автор не смог зацепить. Пожалуй, я предпочту закинуть ногу на ногу, и заявить на правах потребителя: "Не смог зацепить".

Всё, о чём он пишет, вы сможете прочитать у тех же Лимонова с Прилепиным. Несколько раз мне казалось, что Шаргунов на них и ровняется. Не косит, а именно ровняется. Но только не станешь ты Прилепиным от того, что окажешься на войне. Не станешь Лимоновым, побежав защищать белый дом. Мне кажется, что автора самого не особо трогало то, о чём он пишет, ведь честную литературу видно сразу, и вот она, как раз цепляет.

Вдобавок ко всему, Шаргунов много описывает себя (привет, Эдуард Вениаминович!), но если Лимонов делает это ради автопортрета, то Серёжа лишь бахвалится. К тому же, Лимонов как человек куда интереснее. Шаргунов же, пустой какой-то, как пузырь. Хлоп-и пустота вырвалась из-под переливающейся мыльной плёнки. Обидно это, при том, что есть некие умения, но, похоже, автор себя ещё не нащупал. Может быть его новый роман 1993 лучше и интереснее. Эти события он уже застал хоть как-то, да и два именитых нац.бола не писали целых романов на эту тему, так что Сергей должен был потрудиться больше обычного. И вообще, если честно, не верю я ему, местами. Иногда возникает ощущение, что наталкиваешься не на небольшую литературную выдумку, признанную украсить общую картину, а простое враньё, дабы Таньке понравиться из соседнего подъезда.

Вот сложно мне, правда...Вроде и всё есть, но при этом пусто. Смычёк ходит, а мына нет. Не знаю, может автор молод ещё и не нащупал себя, в любом случае, уже не такое пустое место: хоть что-то умеет делать неплохо. В тексте были и хорошие моменты, но остальные их затмили. Когда-нибудь прочту что-нибудь ещё, так как пока не распробовал. Но не скоро теперь.

В первую же минуту поняла, что «Книгу без фотографий» Сергея Шаргунова стоит читать, а не слушать. 

История поделена на пятнадцать глав с визуальными якорями, которые представлены текстом (ведь книга без фотографий) и разблокируют авторские воспоминания. УЗИ-снимок сына, карточка расстрела Белого дома в октябре 1993-го, фотография возле мироточащей иконы, второклассник без пионерского галстука на школьном снимке, порванное кошкой изображение первой влюбленности, портрет задержанного в профиль, отражение лица в лопате дворника, первые снимки для избирательной кампании и кладбище без фотографий, с одними холмиками, философски закольцовывающее композицию.

Автор воссоздает роман своего взросления и рассказывает о советском детстве в семье священника, который владел подпольным типографским станком, вспоминает, как в квартире тайно хранили останки царской семьи и как быстро понял, что мало с кем безопасно говорить откровенно, как был алтарником и как учился в трех школах — блатной, церковной и простой. Взросление, как в жизни, так и в тексте, закончилось со смертью бабушки во время учебы на журфаке, и вторая часть романа предстала в виде отчаянно молодого и динамичного политического триллера, а третья — трансформировала историю в серию субъективных нарративных репортажей о посещении зон военных конфликтов.

«Книга без фотографий» переведена на несколько языков, вышла почти пятнадцать лет назад, не раз переиздавалась и продолжает быть отчасти созвучной настоящему.