Sola amore. Любовь в пяти измерениях

Настоящий материал (информацию) произвел иностранный агент Эпштейн Михаил Наумович, либо материал (информация) касается деятельности данного иностранного агента.

Дано ли нам постичь тайну любви? Понимаем ли мы самих себя, когда нас внезапно настигает это чувство? Книга известного филолога и философа Михаила Эпштейна с предельной откровенностью раскрывает многомерный мир любви, поражая глубиной анализа и парадоксальностью выводов. Читателю откроются тончайшие оттенки любви, разнообразие ее духовных и чувственных проявлений: причуды желания, полеты воображения, нежность и боль… Автор рассматривает не только физические, но и психологические, художественные,...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,4

13 оценок

5
54%
4
38%
3
8%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 15Хотят прочитать 38

Рецензии

gertman
1 августа 2011
Ольга Балла
Логография любви
Каким языком говорить о несказанном?
НГ-Ex Libris. - 28.07.11. = https://exlibris.ng.ru/koncep/2011-07-28/6_logo.html
Михаил Эпштейн. Sola amore: Любовь в пяти измерениях. – М.: Эксмо, 2011. – 496 с.
Как ни странно, в новой книге эссеиста, теоретика культуры и попросту своевольного мыслителя Михаила Эпштейна важен даже не в первую очередь предмет исследования. Хотя как знать, что вышло бы, случись у него другой предмет, менее насыщенный смысловыми проекциями и не настолько переполненный культурной памятью? И все же: интереснее всего здесь, пожалуй, то, что Эпштейн – на материале любви, надо признать, весьма благодатном для этих целей, выращивает собственную разновидность дискурса.
Он развивает персональный, приноровленный к его личной умственной оптике (но, пожалуй что, претендующий на универсальность) тип теоретизирования – вполне точного названия для которого в современной русской языковой практике, кажется, не существует. Как бы его назвать? Эссеистикой – слишком расплывчато. А может быть, логографией – смыслоописанием?
Почему бы и нет? Тем более что задачу себе Эпштейн ставит именно такую: дать систематическое и цельное описание всех существующих (во всяком случае в культурах с европейским, антично-христианским фундаментом) смыслов и аспектов любви. По крайней мере – наметить направления такого описания. Прояснить их взаимосвязи; показать, что все ее аспекты – включая и те, которые доселе не выявлены, – не мыслимы друг без друга. По существу, он здесь выстраивает и своего рода антропологию – sub specie amoris, с точки зрения любви как особенного, человекообразующего чувства. Кстати, подозреваю, что именно такое видение человека Эпштейн находит наиболее адекватным – недаром он начинает книгу не с чего-нибудь, а с определения человека: «Чеloveк – это существо любящее и призванное к любви». Такова его исходная позиция. И все следующее затем рассуждение – о том, что он в это вкладывает.
Совершенно очевидно, что развиваемая Эпштейном манера мыслить не может быть сведена целиком ни к философии – как науке об устройстве смыслов или практике прояснения ценностей, ни к филологии – как исследованию языка и текстов, ни к психологии – как анализу душевных событий, ни к культурологии – как истории и теории культурных форм. Хотя, безусловно, она включает в себя опыт каждой из этих областей – и не только этих. Элементы своего инструментария Эпштейн заимствует не только у наук, но и у художественной литературы. Множество фрагментов книги написаны совершенно художественным языком и даже попросту от первого лица – здесь явно востребован опыт не только лирики, но и дневникового дискурса («Любовь усиливает весеннее чувство жизни. <…> Сижу за столиком в кафе и вижу глаза влюбленной девушки, обращенные к ее собеседнику. И так они лучатся – трудно выносить блеск. Обычно я этого не замечаю…», и более того – прямая речь к адресату, пусть только воображаемому, какая разница! – «Я уже внутренне говорю тебе «ты». Я могу быть чуть-чуть бесцеремонным. Я могу зацеловать тебя своим голосом. И одновременно подпустить маленькую издевку. Поддразнить, задеть за живое, чтобы потом погладить по головке»). Такие пассажи на самом деле – полноправные части теоретизирования: автор моделирует ситуации, чтобы показать затем, как они устроены – какая у них смысловая динамика.
Кажущаяся эклектичность привлекаемого инструментария в данном случае – вещь превесьма умышленная. Таким образом автор стремится к полноте описания – а нас возвращает к пониманию той старой истины, основательно забытой высокоспециализированной культурой, согласно которой всякое явление (а уж любовь-то и подавно) – цельно, и любая профессиональная область обречена видеть его лишь частично. Эпштейн делает шаги не то чтобы к преодолению этой многообразной частичности – раз сложившись, вряд ли она уже куда-нибудь из культуры денется, – но к наведению мостов между разными областями человеко- и любовепонимания, к выработке для них общего языка.
И вот, кстати, о языке. Это здесь, пожалуй, одна из центральных задач. Сквозная забота Эпштейна вообще, как мы помним, состоит в расширении языковых возможностей, расшатывании языковых автоматизмов, увеличении языковой пластичности, втягивании в зону зрячести языковых «слепых пятен». Вот и теперь основная часть его работы над своей темой – это именно выделка языка для говорения о любви. Для выговаривания того, что – по его чувству – остается недостаточно сказанным, а во многом – согласно общекультурным уже представлениям – пребывает несказАнным по своему существу. У Эпштейна же вообще культурная задача такая: увеличение области произносимого, называемого, увеличение богатства его оттенков. Поэтому он берется создать для недосказанного и несказАнного в любви язык – едва ли не на всех мыслимых уровнях: от лексики и семантики до грамматики и синтаксиса. Грамматике любви в книге посвящена целая глава, а что до лексики – ей здесь выделено особое приложение: «Новый любовный словарь».
«В русской эротической лексике, – сетует автор, – ощущается сильный недостаток стилистически нейтральных слов»: она «резко делится на высокие, книжные, поэтические – и низовые, просторечные, бранные регистры». В ответ на такую ситуацию Эпштейн предлагает нам не только два основополагающих глагола «мужского» и «женского» действия – «ярить» и «ёмить» со всеми их мыслимыми производными, но и еще 18 самосозданных, по уже существующим языковым моделям, слов от корня «люб-». Они представлены подробно, с примерами возможного употребления: «любля» («плотская любовь, близость; любовь как игра и наслаждение; совместные, взаимные действия любящих и любимых»), «любь» («состояние, когда любится; переживание и атмосфера всеобщей любви; любовь как космическая стихия»), «вылюбка» («любовная подготовка, тренировка, обучение, выездка»)…
И, по-моему, эта работа – несмотря на свою убедительно лингвистическую внешность – чистейшей воды поэзия.
Читать далее
7 понравилось
0
592