Встань и иди. Супружеская жизнь

. Ах, эти милые женушки! Воображают, будто брачное ложе останется неизменным до самого смертного одра. Вот сядут такие в поезд и не сомневаются, что все время будут видеть один и тот же пейзаж. Ты еще не выскочил на ходу. Но склонен был спрыгнуть. Уже высунулся в дверцу. E pericoloso sporgersi![27]

Наконец он отчаливает и, не оборачиваясь, добавляет:

— Да, вот еще что… Относительно твоей жены. Ты должен простить ей свою измену, это и есть самое трудное. И надо, чтобы ты сам захотел ей помочь; к чему ей стараться быть соблазнительной, если на нее никто не смотрит, а?

Я размышлял о том, что, в сущности, мне удалось избежать подлинной катастрофы. И даже больше, если начало любовных приключений бывает очаровательным, то конец, и особенно начало конца, совсем не радует. Пыл страсти, эта полная гармония тел, ощущение возродившейся юности (это редкое явление и было причиной моего неистовства) — ведь все это впоследствии тоже превратилось бы в обыденность. Любая феерия исчезает в повторности. Разве после двенадцати лет семейной жизни я не знаю, во что превращается в браке инстинкт, несмотря на все усилия удержать мужчину, несмотря на любовь, если она действительно была тут и придавала брачным узам характер священной близости.

— Они просто невыносимы сегодня, — сказала Мариэтт.

И мне вдруг захотелось обнять ее; трусливое желание — не попытка ли примириться? Я ему не поддался. Сел напротив Мариэтт, какой-то неловкий, глупый, ссутулясь, не зная, куда девать руки. Я в суде считаюсь немногословным оратором, а все равно столько там приходится говорить, что дома у меня слов не хватает. Как легко привести в судебном заседании причины тех или иных поступков мадам Икс и даже привести аргументы, оправдывающие их. А вот объяснить Мариэтт мое собственное поведение я не могу. Но кто же у меня требует объяснения? В семьях редко этим занимаются: там или бранятся, или обнимаются. И на этот раз я хочу повторить слова дяди Тио: «Лучше всех та семейная сцена, которую можно не устраивать».

Я, один из этих «вялых потомков», живу в бесцветном «сегодня», во времени, подчиненном часовой стрелке. Дни собираются в недели, недели — в месяцы, месяцы образуют годы: эта простейшая очевидность нуждается в повторении, ибо это мы, мы себя в ней повторяем. Когда в жизни человека уже нет никаких заметных во времени дат, не порвана ли его связь с временем? Я подошел к сорока годам. Вступил в возраст зрелости. Какой? Единственная зрелость, которую мне легко за собой признать, ибо она бросается в глаза, — это умение примириться с собственными слабостями. Впрочем, такое достоинство, мне кажется, широко распространено.