Гнедич

По берегу шел аглицкий Милорд;
он видит юношу, лежащего на песке,
он говорит ему: – Ты кто таков?
а тот ему: – Я, мол, из благородных. -

Путешествие кончено,
я прибыл,
мой друг! Мой друг!
радуйся.

Чтобы жить и побеждать, надо избавиться
от жалости к побежденным,
от жалости к самому себе – но как, как
победить себя?
Как увидеть в себе ничтожество,
как не жалеть ускользающих дней,
как сказать себе: ты лишь один из многих,
твое дело – переводить Гомера,
быть любимым – не твое дело,
быть героями дело других,
а бессмертье принадлежит богам, —
так что не жалей тела, в котором каждая часть
стремится к могиле, не жалей лица,
потерянного в болезни.

но он знает, что сказок
не бывает; или, по крайней мере,
где он появляется – там исчезают сказки.
В библиотеке его ждет письмо от Батюшкова.
Он начинает читать, прежде чем разбирать тома.
(От пыльных книг к пыльным книгам —
вот его траектория, и сам он прах,
и пыль, и слово, брошенное на ветер.)

Но в глубине души,
особенно по ночам,
Гнедич боится,
что когда придет его час
и сын звонаря, все еще девятилетний,
встретит его у порога в царство Аида,
в котором он давно уже пребывает,
и спросит: ну что, оно того стоило? —
с насмешкой в голосе
или действительно с любопытством —
Гнедич не найдется что сказать,
но закроет лицо ладонью
и заплачет
призрачными слезами
из левого глаза.

Когда я смотрю на слепоту и несчастие,
на молчаливый мир, на темноту, где человек
брошен, одинок, потерян
в этом углу вселенной и не знает,
кто его туда послал, и зачем,
и что будет с ним после смерти, —
я в ужасе, как будто, пока я спал,
меня унесли на необитаемый остров,
и, пробудившись, не знаю,
ни как я попал сюда,
ни как же отсюда выбраться.

Он нес
душу, как засыпающего светляка,
по незнакомым улицам.

Он засыпал и не мог заснуть;
что-то билось в окно —
сердце, бездомный дух,
забытый сон, моя юность...

«... и поет о славе героев -
о славе одноглазого малоросса,
который мерзнет в столице,
чихает на службе от книжной пыли,
а воротившись домой,
макает перо в чернильницу,
как копье в тело врага,
и обагряет бумагу словами.»

Он думал, что он писатель,
а оказалось что нет.
(Мы знаем, кто мы, только когда нас любят.

Мы – те, кого любят, и только.
Иначе – ничто.)

а легкий Батюшков прижался к нему
на несколько секунд,
и сердце его трепетало, как птичка,
сухая, теплая и вздрагивающая.
Он отступил на несколько шагов и смотрел на Гнедича,
улыбка мерцала в углах его рта,
совершенно мальчишеского, и трудно было поверить,
что он совершил три военных похода, был ранен.

Сердце есть орган бесконечности,
потому что
даже самый маленький его осколок
можно опять разбить.

...листья чуть пожелтели за ночь.