Улей

Уличные скамьи – это как бы энциклопедия всех горестей и почти всех радостей жизни […] каждый, придя со своими малыми или большими печалями, оставляет на досках скамьи легкий душок усталой плоти, не способной постигнуть тайну кровообращения.

Облокотясь на старый пятнистый мрамор столиков, посетители едва глядят на проходящую мимо хозяйку, и смутные мысли проплывают у них в голове, мысли об этой жизни, где, увы, всё складывается на так, как могло бы сложиться, где всё понемногу приходит в упадок, а почему, никто даже не пытается объяснить, указать хоть самую ничтожную причину.

Боже, не дай нам умереть без исповеди!

Но утро, это вечно повторяющееся утро все же не отказывает себе в удовольствии позабавиться, изменяя облик города - этой могилы, этой ярмарки удачи, этого улья...

Уличные скамьи - это как бы энциклопедии всех горестей и почти всех радостей жизни...

В воздухе будто разлита грусть, она просачивается в сердца. Но стонов не исторгает, сердца могут страдать безмолвно час за часом, всю жизнь, и никто из нас никогда не узнает, не поймет, что в них творится.

Голова человека - очень несовершенное устройство. Если бы можно было читать в голове другого, - ну, вот как в книге! Нет-нет, пусть уж лучше остаётся так, чтобы нельзя было прочесть, чтобы каждый знал о другом только то, что тот сам говорит, пусть даже это будет враньё, чёрт побери.

Удачи не существует, друг мой, удача подобна женщинам, она отдаётся тем, кто её добивается, а не тем, кто смотрит, как она идёт по улице, и слова ей не скажет.

Да, Байрон прав: если у меня будет сын, я для него выберу профессию самую прозаическую - либо адвокат, либо морской разбойник.

Пако, сеньорито Пако, всех женщин считает красавицами – то ли он сентиментален, то ли просто бабник.

В любом баре за один дуро мелочью дадут пять с половиной песет — в барах всегда не хватает мелочи для сдачи.

«Рабочие, — думает она, — тоже должны что-то есть, хотя многие из них самые настоящие красные и ради них не стоило бы стараться».
Донья Виситасьон — женщина добрая, она вовсе не считает, что рабочих надо доводить до голодной смерти.

Он еще слишком мал, чтобы горе изрезало его лицо морщинами цинизма пли покорности, на лице у него выражение великолепной невинной глупости, выражение, в котором нет и намека на то, что он что-то понимает в происходящем вокруг. Все вокруг — чудо для цыганенка, который чудом родился, чудом кормится, чудом живет и если способен еще петь, так это тоже истинное чудо.

Ба! Мужчина, когда его пригреют, уже не различает, кто да что. Мы, мужчины, в этом смысле недалеко ушли от животных.

Мы живем на земле, чтобы помогать друг другу, да только не делаем этого, потому что не хотим. Такова жизнь.

Он из тех, кто сочиняет стихи «с идеей». На сегодняшний вечер идея у него есть. Не хватает рифм.

Є люди, яким подобається бути уважними до тих, хто в жалобі.

О покойниках, которые уже год пролежали в земле, никто не помнит.
В семьях иногда услышишь:
— Смотрите же не забудьте, завтра годовщина смерти нашей бедной мамочки.
Обычно счет ведет одна из сестер, та, что всегда ходит печальная…

Фило плачет, а двое ребятишек, стоя возле кровати, глядят и ничего не понимают: глаза у них полны слез, на личиках смутно-печальное недоуменное выражение, какое бывает у телят, когда, чуя еще дымящуюся на каменном полу кровь, в предсмертные мгновения они лижут коченеющим языком заскорузлую блузу мясника, который невозмутимо, как судья, наносит удар: в зубах у него сигарета, мысли заняты какой-нибудь служаночкой, в хриплой глотке песенка из сарсуэлы.