Как странно слышать эти ночные звуки, – сказала Франсиз Лоренс. – Старое и новое. Луна и прожекторы. Это наш век.
Эндрю поцеловал ее. Она не шевельнулась. Ее губы были теплы и сухи. Через минуту она сказала:
– Это было очень приятно. И очень неумело.
– Я умею и лучше, – пробормотал он, глядя прямо перед собой и не двигаясь.
Он был неловок, пристыжен, нервен. Он сердито говорил себе, что чудесно в такую ночь быть здесь с красивой, обаятельной женщиной. Согласно всем канонам лунного света и романов, ему следовало бешено сжать ее в своих объятиях. А он чувствовал только, что ему неудобно сидеть в такой скрюченной позе, что хочется курить, что уксус, которым был приправлен салат, растревожил его больной желудок.
В красноречивом молчании Франсиз было счастье. Но Эндрю не чувствовал себя счастливым. Он казался себе презренным глупцом, ненавидел себя и, разочарованный испытанными ощущениями, в то же время боялся возвращения в свою душную комнату, боялся одинокой постели, в которой не находил покоя. В сердце его был холод, в мозгу кипели ранящие мысли. Перед ним вставали воспоминания о мучительном блаженстве его первой любви к Кристин, всепобеждающем упоении первых дней в Блэнелли. Но он яростно отгонял их.
Они были уже у дома Франсиз, а в душе его всё ещё шла борьба.