Олигархи

Однажды, когда массовая приватизация уже была закончена, Радлофф сидел за столом напротив Чубайса. Радлофф, которому всегда были присущи прямолинейность и скептицизм, посмотрел на Чубайса и спросил его напрямик: “Что вы сделали для России?”

Чубайс, обладавший железными нервами и непоколебимо веривший в возложенную на него миссию, ответил: “Я приватизировал власть. Я покончил с коммунистической системой”.

Радлофф онемел, потому что сказанное Чубайсом не укладывалось в голове и в то же время было правдой.

В течение следующих нескольких лет оба они — похожий на Винни Пуха, невысокий и полный Гайдар с большим приветливым лицом и высокий худой Чубайс с копной рыжих волос и лицом, заливавшимся краской всякий раз, когда он волновался, превратились из никому неизвестных ученых в главных инженеров ельцинской экономической революции. Им предстояло ни больше ни меньше как разрушить старую систему, уничтожить всю систему планирования, мышления и поведения, унаследованную от Ленина, Сталина и их преемников.

Каждый из них добился выдающихся успехов в достижении этой цели и оставил не менее волнующее наследие. Важнейшим вкладом Гайдара было освобождение цен из-под контроля государства, подорвавшее механизм угнетения плановой экономики. Но наследием Гайдара стала и гиперинфляция, захлестнувшая Россию после освобождения цен и оказавшаяся гораздо более разрушительной и продолжительной, чем предполагал Гайдар. Она обесценила сбережения населения, оставив у него чувство разочарования на долгие годы.

Более того, Чубайс и Гайдар оставили опасный вакуум — колоссальные прорывы к свободным ценам и частной собственности были совершены без предварительного создания ключевых институтов рынка. В хаотичный период зарождения постсоветской российской государственности экономика представляла собой дикие, неуправляемые джунгли без правил игры и тех, кто мог обеспечить их соблюдение. В условиях зрелой рыночной экономики конкуренты могут решать спорные вопросы в борьбе, ведущейся по определенным правилам. Их можно сравнить с боксерами на ринге. Споры решаются в соответствии с законами либо в судах, либо на рынках капитала, где победители и побежденные определяются результатами их деятельности. Но в России не было ни таких правил, ни сильного государства, способного создать их, и этот вакуум подрывал чаяния и достижения революции.

Как и все его поколение, Смоленский питал отвращение к дряхлеющему советскому руководству. Большое впечатление произвел на него приезд в Москву популярной французской рок-группы “Спейс”. Смоленского поразило новое сверкающее оборудование, которое выносили на сцену из грузовиков. Но в партийной газете была напечатана статья за подписью Генерального секретаря ЦК КПСС Константина Черненко, в которой говорилось, что вместо подрывных рок-групп на концертах должны звучать традиционные русские балалайки и аккордеоны, исполняться русские песни и танцы и что “западной культуре нет места в нашем советском будущем”. Смоленский тяжело вздохнул. “Боже мой, — подумал он, — опять эта скука”.

Ленин не мог ждать, пока капитализм созреет, как предсказывал Маркс, и считал, что русская революция станет началом мировой социалистической революции. Этого не случилось, но в годы после революции большевики претворили в жизнь свои представления о том, чего хотел Маркс, действуя непоследовательно и жестоко. Начался эксперимент, длившийся семьдесят четыре года, в ходе которого игнорировались законы капитализма и подавлялись основные человеческие инстинкты. Этот эксперимент, жестокий и в конечном счете гибельный, затронул всех тех, о ком говорится в этой книге, кто пытался направить Россию по другому пути.

Когда через несколько месяцев я встретился с Березовским в Нью-Йорке, он вспомнил заключительную сцену своей встречи с Путиным. Во время их последней беседы в Кремле Путин повернулся и задержал свой холодный взгляд на Березовском, невысоком, гиперактивном человеке, говорящем негромкой скороговоркой и готовом часами ждать у вашего порога. Путин смотрел на “торговца влиянием”, который собственными руками, благодаря своему неукротимому честолюбию и мечтам об огромном богатстве, сделал больше, чем кто-либо другой, для наступления эры олигархов. Теперь дни их славы остались позади. На смену им приходили новые игроки, сколачивались новые состояния. И в Кремле был новый российский лидер.

“Ты, — сказал Путин, — ты был одним из тех, кто просил меня стать президентом. На что же ты жалуешься?”

Березовский не смог ответить.

У меня сложилось впечатление, что Путин со времени службы в КГБ знал, что модернизация экономики была единственным путем вперед для России, но он не понимал, как строить демократию, и тем более, не знал, как она функционирует. Его собственное быстрое восхождение к власти не позволило получить какие-то полезные уроки демократии. Он поднялся к президентству на гребне военной кампании, в то время как его главные противники, Лужков и Примаков, были разгромлены на телевидении его закулисной командой. Ему никогда не приходилось испытывать поражение в опросах общественного мнения. Ему никогда не приходилось участвовать в настоящем политическом соперничестве. Он редко выступал на пресс-конференциях и никогда не принимал участия в открытых политических дебатах.

Путин пропустил рождение гражданского общества. Когда он стал исполняющим обязанности президента, он был бесконечно далек от открытых, непокорных средств массовой информации, созданных Гусинским. Путин был закрытым человеком, который, например, не видел необходимости в том, чтобы объяснять публике свою позицию. Он сказал журналистам, что видел их как членов своей "команды", демонстрируя полный подозрительности менталитет типа "или мы — или они". Он заверял в своей преданности свободе слова, но его собственная точка зрения была полностью советской: он был убежден, что телевидение должно быть органом государства. Путин однажды сказал Доренко, что телевидение формирует действительность. "Вы понимаете, — сказал Путин, — бывают случаи, когда вы о чем-то не сообщили — и получилось, что этого просто не произошло".

Прежде чем Ельцин выбрал его кандидатуру на пост премьер-министра, Путин никогда не был публичной фигурой. Став исполняющим обязанности президента, он не имел представления о том, как вести предвыборную кампанию. Ему никогда не приходилось иметь дело с рассерженными избирателями или критически настроенными средствами массовой информации. Интервью представителям прессы были для него мучением. Предвыборную агитацию он считал чем-то недостойным. "Нужно быть неискренним и обещать то, что не можешь выполнить, — сказал он. — Нужно либо быть дураком, который не понимает, что обещает, либо преднамеренно лгать". Странно, но Путин не думал, что еще существует и честный путь — давать обещания и стараться выполнять их.

Березовский сделал больше, чем кто-либо другой, для того, чтобы Путин мог стать следующим лидером России, но заключительный акт был сыгран самим Ельциным. В канун нового, 2000 года больной, находившийся в изоляции Ельцин ушел в отставку, назначив Путина исполняющим обязанности президента. Это было неожиданное заявление, хотя в нем и была определенная доля неизбежности, учитывая длительные отсутствия Ельцина и его плохое здоровье. "Россия должна войти в новое тысячелетие с новыми политическими деятелями, новыми лицами, новыми умными, сильными и энергичными людьми, — сказал Ельцин в телевизионном обращении. — А что касается тех из нас, кто находился у власти много лет, мы должны уйти"

Яркие, полные динамизма времена московского бума остались позади. В течение первых нескольких недель Центробанк пытался удержать рубль на уровне примерно 9,5 рубля за доллар, но 2 сентября позволил валюте свободно плавать. В конечном итоге курс достиг уровня 20 и более рублей за доллар. В те первые дни в городе царило странное настроение, ощущение упущенной возможности. Осенние рекламные кампании начались в конце августа, как будто ничего не случилось. Итальянский дизайнер Эрменеджильдо Зеньа открыл модный салон, как будто у него могли быть клиенты. В газете “Коммерсантъ-Daily”, как ни в чем не бывало, помещали свою рекламу фирмы “Гуччи” "Де Бирс", "Луи Вюиттон". Неоновые огни продолжали вспыхивать в городе и через месяц после девальвации рубля, но на улицах было пусто и тихо, как будто взорвалась нейтронная бомба. Она оставила все символы процветания, но уничтожила людей и их деньги.

Чубайс знал, что так продолжать они не могут, но боялся того, что надвигалось. Казалось, что он побежден и находится на грани отчаяния. Дефолт означал, что Россия обманула иностранных инвесторов на миллиарды долларов, которые они вложили в бурные новые рынки России в качестве кредитов и капиталовложений. Конечно, ими двигали жадность и стремление к колоссальной прибыли, они получали хорошие доходы и не обращали внимания на серьезные риски. Но они пришли также потому, что Чубайс сделал это возможным, это он позвал их в землю обетованную. Мысленно Чубайс часто представлял себе этот пейзаж, суливший огромные возможности. ГКО, еврооблигации, акции и долларовые форвардные контракты были признаками того, какой большой путь был пройден ими за столь малый срок. Они были без ума от рынков, а рынки были без ума от России. Потом любовь прошла. “Финансовые рынки — очень нервные создания, — размышлял позже Чубайс. — Как юные леди, они резко реагируют на сомнительные новости — падают в обморок”.

Олигархи, утверждал он, должны были гарантировать “преемственность власти”. Березовский подразумевал претензию олигархов на решающий голос в определении следующего президента России, хотя и не осмелился сказать об этом прямо. Избиратели? Они сделают так, как им скажут, а скажут им по телевизионным каналам олигархов. Что еще более важно, магнаты хотели прихода к власти такого лидера, который шел бы тем же путем реформ, что и Ельцин, но с учетом их требований; такого, кому они могли бы доверять и кем могли бы управлять. Им нужен был лидер, готовый играть по правилам олигархического капитализма.

У Чубайса имелся собственный хитроумный план, обеспечивавший лояльность магнатов. Он создал систему двух ключей, при которой первый ключ от каждого завода предприниматели получали до президентских выборов 1996 года, а второй, позволявший им удержать свою собственность, — только после выборов. Таким образом, магнаты были заинтересованы в переизбрании Ельцина. Если бы к власти пришел Зюганов, им пришлось бы распрощаться с заводами и нефтяными месторождениями.

Как было решено в сентябре 1995 года, в соответствии с планом “займы в обмен на акции" Госкомимущество должно было провести аукционы, на которых банки могли предложить правительству за акции предприятий, принадлежавшие государству, кредиты с низкой процентной ставкой. Акции использовались в качестве обеспечения. До погашения кредитов банки могли взять предприятия под свой контроль и управлять ими, и даже поощрялись к этому. Затем, если правительство не выполняло обязательств по кредитам, на что все и рассчитывали, банки могли продать акции, погасить займы и оставить себе 30 процентов доходов от продажи в качестве комиссионных. Продажа планировалась на сентябрь 1996 года, а выборы должны были состояться раньше, в июне-июле.

Самая сущность государства, полномочия устанавливать правила игры были приватизированы новым капитализмом. Последовательность была очевидна: сначала волна денег, вызванная возможностью получения сверхприбыли от продажи нефти и компьютеров. За легкими деньгами следовала приватизация гигантских заводов и богатейших природных ресурсов. Деньги и собственность неизменно вызывали конкуренцию и конфликты. Для урегулирования конфликтов необходимо было решать спорные вопросы, но поскольку правила все еще не были установлены — законы не соблюдались, а работа судов не отличалась эффективностью, — новые владельцы денег и собственности создавали собственные правила за пределами закона, прибегая к подкупу и коррупции, насилию и принуждению, тому, что можно было легко приобрести за деньги. Круг замкнулся: все решали деньги.

Эпоха легких денег, ревущие 1990-е, скрывала темную сторону новой России. Воздух свободы воодушевлял, но многие восприняли ее как возможность для самых бесцеремонных злоупотреблений, как свободу обходить закон, обманывать государство, грабить население и оставаться безнаказанным. Шахтеры, пенсионеры, учителя, медсестры не получали зарплату, потому что “уполномоченные” банкиры, магнаты, которые должны были выплачивать им зарплату от имени государства, использовали эти деньги для быстрого обогащения. Финансисты московской элиты, защищенные собственными частными армиями и ставшие могущественнее членов правительства, оказывали давление на государство, заставляя его отдать им свои богатства и запугивая каждого, кто стоял на их пути.