"Я чужеземная пташка, Бенгт. Ты тоже?"
"Никто в мире не знает моей розы, кроме меня".

"Так она говорила, странными фразами. Чужая здесь, в Поселке. Она была американкой. И он, он любил ее."

" Влюбляешься в человека не из-за того, что он тебе нравится или не нравится, и не за тысячу его достоинств. Влюбляешься в того, кто пробуждает что-то в тебе самой"

"Но Дорис Флинкерберг чувствовала, что нормальность - ее враг"

" Я не очень-то люблю среды"

" Тот узел, что мы завязали, не развязать никому,
Одна лишь смерть, лишь смерть способна развязать этот узел, узел"

"А внутри у нее была такая боль, что казалос, до нее можно дотронуться"

Но надпись «Духовные странствия Элдрид» на автобусе — что она означает? Спросишь и выдашь себя. А сколько ещё вопросов, таких же дурацких. Клуб? Или: Элдрид — кто это? И тому подобное. На эти глупости, конечно, никогда не получить ответа, и постепенно сам понимаешь, как бесполезны эти вопросы, да и эти ответы. Одна из причин была в том, что, как выразилась Никто Херман, ничего нельзя знать раз и навсегда.
— Что вы хотите, чтобы это значило, девицы? — спросила Никто Херман подружек. — Вот возьмите. И напишите. На автобусе.
И протянула им банку с зелёной краской, они, конечно, обрадовались, но, взяв в руки кисти, вдруг почувствовали, что слишком взволнованы, слишком боятся ещё больше выдать себя, так что ничего не могут написать.
Но постепенно, потихоньку, всё же, с кистью в руке, они начали понимать, о чём речь. Чувство. Сила. Возможности, открытость. Что такое возможно. И тогда они подумали, а что если взять эти кисти и банку и использовать в своих целях — отнести в дом в самой болотистой части леса и намалевать «Одиночество&Страх» на своих только что сшитых пуловерах?

Дорис пришла к озеру Буле, поднялась на скалу Лоре, остановилась там и посчитала до десяти. Затем до одиннадцати, двенадцати и четырнадцати и до шестнадцати и только тогда собралась с духом, чтобы поднять дуло пистолета к виску и нажать курок.
Она уже не думала ни о чём, но чувства кипели в голове и во всём теле, повсюду.
Дорис Флинкенберг в пуловере с надписью «Одиночество&Страх». Старом и изношенном. Настоящая половая тряпка: таким он теперь и стал.
И всё же, в перерыве между двумя числами, к Дорис Флинкенберг вернулась решимость. Она подняла пистолет к виску и — щёлк! — спустила курок. Но сперва зажмурилась и закричала, закричала, чтобы перекричать себя саму, свой страх и заглушить звук выстрела, который она, впрочем, и так бы не услышала, так что это было глупо.