Подходцев и двое других

- Деньги, деньги...- задумчиво прошептал Клинков. - Вы читали, Анна Марковна, роман Золя "Деньги"?

- А вы читали когда-нибудь повеству о выселении? - полюбопытствовала хозяйка квартиры.

- И все из-за того, что ты разругал его картину?

- Да как я ее там ругал? Просто сказал: глупая мазня. Только и всего.

- Вот пойду сейчас и утоплюсь в реке!

- Ну что вы! Кто же из нашего круга топится в декабре, когда на реке двухаршинный лед.

Дружба со мной - это было единственное, что спасло тебя от побоев в приличном обществе.

- Эй, Подходцев! Не стыдно ль спать, когда цвет русской интеллигенции бодрствует? Вставай!

- Ушла, Петя, поэзия из жизни...

По тумаку за строчку - самый приличный гонорар.

- Прехорошенький мальчишка! Ваш?

- Девочка. Моя.

- Учится?

- Помилуйте. Ей 3 года.

- Что вы говорите! 3 года - а как 12!

Ты знаешь, соловью в клетке опасно показывать свободного соловья на ветке. Затоскует и издохнет.

Ресторанная жизнь, — заметил повеселевший Клинков, — приучает человека к чтению. Сколько приходится читать: сначала вывеску, потом меню, потом — счет…

- Заметили, как она на меня смотрела? - спросил Клинков.

• Да, - отвечал Подходцев, - с отвращением.
• Врёте вы. Она сказала, что я напоминаю ей покойного брата.
• Очень может быть. В тебе есть что-то от трупа.

- Должен тебя огорчить извозчик, но ты едешь гнусно, отвратительно.
— Овес нынче дорог, барин.
— Не вижу никакой логической связи между ценой на овес и скоростью движения лошади.

- Может быть, вам трудно идти - тогда я уступлю вам своего извозчика.

• Не могу ехать.
• Почему? Трудно сидеть?
• Да, трудно, когда не знаешь, чем заплатить извозчику.

- Как же это так, - укоризненно сказал он. - Разве можно так?

• Что?
• Да кончать жизнь самоубийством?..
• А что в ней хорошего, господин околоточный? Так, чепуха, а не жизнь. И вообще, ответьте мне на вопрос: к чему жизнь наша? Куда мы стремимся? В чём идеал?
• Вы не имеете права задавать таких вопросов при исполнении служебных обязанностей! - запальчиво сказал околоточный.

Дружба хороша, когда она – вольное лесное растение, а не оранжерейная штучка, выращенная искусством опытного садовника.

— Впрочем, может быть, я тут и лишний, — кротко и задумчиво сказал Клинков, впадая в лирический тон, — так вы мне в таком случае скажите — я уйду.
— Нет, ты должен быть здесь, — строго сказал Подходцев.
— Почему?
— Потому что сор из избы обычно не выносится!

“— Покупая, ты требовал именно лошадь или тебе сорт имеющего быть всунутым в оглобли животного был безразличен?”

— Я думаю, вас приглашают ради меня, — заметил Клинков, пыхтя от важности.
— Возможно, — согласился Подходцев, — как болгарина с обезьяной — пускают во двор ради обезьяны.

— От кого письмо?
— Недоумеваю. Наверное, какая-нибудь графиня, увидя меня на прогулке, пишет, что я поразил ее до глубины души.
— Возможно. Если она гуляла на огороде, а ты стоял в своей обычной позе — растопыря руки и скривившись на бок для наведения ужаса на пернатых…

— Здесь есть двое больных. И оба они больны хроническою женскою болезнью — глупостью.