Какой толк в воспоминаниях, если они не подкреплены снимками, доказательствами, реальными изображениями?

В фотографии, как в явлении, есть что-то жалкое. Она способна запечатлеть только одно мгновение из миллиона.

За окном хаотично громоздились здания вперемешку с деревьями и ломаной линией горизонта. Джилл вдруг сообразила, что в городе ничего другого и не увидишь. Но не в таких же выражениях описывать пейзаж маленькой девочке. Придется взглянуть на все это — на каждое дерево, на каждый дом — под совершенно иным углом зрения.

Иногда Джилл ловила себя на том, что разглядывает дочерей будто космических пришельцев и не понимает, хоть тресни, каким образом эти двое умудрились возникнуть на этой земле, а уж тем более в ее семье. Такие наплывы отчуждения тревожили Джилл — они были сродни приступам страха, — но быстро проходили, как проходят галлюцинации. Все, что требовалось, чтобы избавиться от наваждения, — знак близости, поданный кем-нибудь из дочерей.

Беатрикс на радаре Айви не просматривалась. Думаю, это и имела в виду Беатрикс, когда говорила мне, что мать «мучает» ее. Айви мучила дочь равнодушием.

Ей было одиннадцать. Мне восемь. Я бы пошла за ней хоть на край света.

Джилл поняла, что эти разговоры были фикцией: она беседовала сама с собой, и слова ее отдавались в ушах мужа назойливой какофонией, — так человек утром за завтраком рассказывает свой сон другому человеку, рассказывает взахлеб, с мельчайшими подробностями, а слушатель изнывает от скуки, потому что сам он в реальности никогда ни с чем подобным не столкнется.

Вдруг рассердившись, она спросила себя, почему она цепляется за эти места, почему ей кажется, что окончательное расставание с ними равнозначно ампутации, ведь ей никогда не было здесь по-настоящему хорошо, здесь она никогда не получала чего хотела.

Очень скоро я их (трех псов) полюбила, особенно уэльского спрингера, звавшегося Амброузом. Амброуз обладал выдающимся умом и великой преданностью - большего от животного и требовать нельзя, как и от человека, впрочем.

То, что тебе внушили, остается с тобой навсегда. Единственное, что можно сделать, — научиться с этим как-то жить.

Десять лет я не видела этих мест; они казались до боли знакомыми и в то же время совершенно чужими, какими-то не от мира сего. Эти два ощущения я не могла примирить между собой

О счастье безоблачном, безусловном, напрочь лишенном хлопот и тревог, и рассказать-то особенно нечего, разве только одно: мы твердо знали, что ему придет конец.

Поразительно все же, с каким упорством порою человек способен отрицать очевидные вещи.

Говорят, что доли секунды и вечность становятся взаимозаменяемыми, когда ты находишься во власти какого-нибудь глубокого переживания.

Как ни странно, я была благодарна этому молодому человеку, а благодарность легко принять за нечто большее, и некоторое время я искренне верила, что увлечена Морисом. Возможно даже, я убедила себя, что люблю его.

Дорога без конца и без края и синее небо над головой! Так и надо жить, теперь я это поняла.

О счастье безоблачном, безусловном, напрочь лишённом хлопот и тревог, и рассказать-то особенно нечего, разве только одно: мы твёрдо знали, что ему придёт конец.

Ничего нет вкуснее только что выпавшего снега...

...явилась, как обычно слегка контуженная автомобильным шумом и темпом, в котором живут нынешние лондонцы — то ли по внутренней склонности, то ли вынужденно...

Оказаться в таком юном возрасте привязанным к месту, которое тебе не нравится, жениться на девушке, которую ты не любишь, чтобы всю оставшуюся жизнь только тем и заниматься, что вкалывать на нее и детей, которых ты не просил,— тут, пожалуй кто угодно оскалится.