Passage

«Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды.
Ибо, если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним».

Первое послание апостола Павла к Фессалоникийцам, гл. 4.

«Мне б уйти насовсем
В те миры, в те миры,
Чтобы жить в них до той
До последней поры,
Когда всех нас объемлет
Самый тот светлый свет,
Когда всем нам придется
Дать последний ответ.
От суда я, конечно,
Никуда не сбегу.
Но ответ дать, конечно,
Я никак не смогу.
И боюсь я, что будет
Решение строго.
Но я все же надеюсь,
Что будет Дорога,
Ибо милостив Бог».

В. Крапивин. 

Но в отделении Скорой помощи на нее нападает наркоман с ножом. Сразу проткнута аорта, массивное кровотечение и все. Конни Уиллис до этого «развешивала» ружья по стенам — несколько раз в книге упоминалось, что в отделении Скорой помощи уже были несчастные случаи, когда пациенты под наркотиками или, может быть, с психическими болезнями, нападали на врачей. Один раз ружье уже «выстрелило», когда напали на подругу Джоанны, и вот теперь второй раз это случилось с самой Джоанной. Честное слово, я ждала какую-нибудь аллюзию на Орфея и Эвридику, чтобы Ричард нашел Джоанну «за гранью» и вернул, или даже что-то вроде поцелуя истинной любви, как бы странно это не звучало, потому, что просто не могла поверить, что Джоанна правда погибла. Вот так внезапно, не успев ни с кем попрощаться, не успев рассказать про свое открытие, оставив друзей в отчаянии. Открытие Джоанны на самом деле было в том, что предсмертный (околосмертный) опыт — это не хождение «за грань» или на другую сторону, а механизм выживания, защитный механизм. Умирающий мозг ищет способы и пути выжить, запустить остановившееся сердце и посылает как бы SOS-сообщения во все отделы, где еще не отмечают клетки мозга. При этом, по версии Джоанны человек видит какие-то события, людей, картины, которые «подкидывает» ему подсознание, возможно в зависимости от его образования, веры, образа жизни и т.д. Джоанна видела тонущий «Титаник» как метафору погибающего человека, метафору внезапной смерти, которая разрушает организм как айсберг, скрывающийся в темноте. Во всех искусственно созданных опытах это ощущалось очень реально, как она и рассказывала Ричарду, но про то, что это защитный механизм, она рассказать не успела, оставив своим друзьям самим искать решение. И если Ричард определит, какие препараты могут помочь этому защитному механизму, активизировать его, чтобы «послать правильные сообщения» и запустить сердце, то можно будет спасти множество жизней.

Сразу оговорюсь — я написала «по версии Джоанны», т.к. я этой версии не придерживаюсь, или, если могу согласиться, то с большими возражениями. Это просто обидно, в конце концов, что ты живешь, чувствуешь, любишь, а потом всë, и дальше ничего нет, просто отмирают клетки мозга. Для себя я уверена, что есть жизнь вечная по православному учению, и переубеждать меня бессмысленно. Я могу принять теорию медленного умирания мозга со всеми стадиями гибели клеток, но почему душа в конце концов не может остаться бессмертной, почему не верить в то, что будет после? И самое главное, в то, что милостив Бог.

В третьей части Ричард, подруга Джоанны Ваэлль, маленькая девочка Мэйзи, с которой Джоанна часто сидела в больнице и племянница бывшего учителя Джоанны пытаются узнать, что же хотела им сообщить Джоанна в день ее смерти. У Мэйзи тяжелая болезнь сердца, она уже пережила одну остановку сердца, потом еще одну, после смерти Джоанны, поэтому времени остается мало. После долгих поисков Ричард наконец понимает, что хотела сказать Джоанна, выясняет, какой препарат нужно добавить, чтобы активизировать защитный механизм, и спасает Мэйзи во время третьей остановки сердца. Моя мама про такие сюжеты говорит: «Как в кино, все в последний момент». В итоге Мэйзи дожидается трансплантации сердца и наконец может вернуться к полноценной жизни.

А саму Джоанну после смерти мы видим «на Титанике», постепенно идущем ко дну, снова как образ постепенно гибнувших клеток мозга. Она как бы сама себе говорит — это и есть смерть. Скоро мозг совсем угаснет, и всё; сейчас отмирают такие-то клетки, сейчас угасают воспоминания, и это постепенное умирание и осознание своей смерти описано очень зримо, очень сильно. И это меня больше всего мучало всю оставшуюся часть книги. Все время было страшно, что Джоанна (и автор) так и останутся «не имеющими надежды», и вот это безнадежное прощание Джоанны с жизнью как будто начало «заражать» этой безнадежностью и меня. Я плакала и не могла успокоиться, я надеялась, что Джоанна вспомнит о Боге, что она отставит наконец свой скепсис, что в ее мучительном путешествии она найдет Свет, и уже почти перестала надеяться. Уже и на автора обиделась, хотя я люблю её книги и раньше не считала ее полным скептиком или атеисткой. Священник из «Книги Страшного Суда» скорее положительный персонаж, в двухтомнике «Затемнение»/«Отбой тревоги» одна из главных героинь выходит замуж за викария (тоже вполне положительного), а в «Отбое тревоги» собор святого Павла и картина «Светоч мира» — можно сказать, отдельные герои книги.

И все-таки я дождалась. В самом конце Джоанна говорит себе, что скоро пропадут все воспоминания, но самое главное осталось — память о Мэйзи, о том, что ее нужно спасти, а она так и не помогла Ричарду с решением. Думаю, это значит, что самые светлые порывы души не могут исчезнуть никогда. Как метафора смерти Титаник тонет, Джоанна падает куда-то очень глубоко, тонет в холодной воде, и кажется, что вот тут точно конец, но она выплывает на поверхность вместе с французским бульдогом, о котором ей рассказывала Мэйзи, любившая истории про катастрофы. Потом рядом оказывается маленькая девочка, погибшая при пожаре в цирке Хартфорда, и которую, по словам Мэйзи, похоронили без имени, т.к. никто ее не опознал. Почему Джоанна видит именно этого бульдога и девочку? Может, это просто метафора последних оставшихся воспоминаний, а может быть, это осталась самая чистая часть ее души, которая еще верит — как бы внутренний ребенок, «будьте как дети». Девочка дает бульдогу имя Улла в честь собаки с горящего дирижабля «Гинденбург», а Джоанна, в свою очередь, решает назвать девочку Хелен в честь маленькой девочки Хелен с «Лузитании», которая смогла спастись с корабля. Мне кажется, это тоже что-то важное — наречение имени. Потом они просто ждут посреди океана, небо меняет краски, дует прохладный ветерок (это все описано очень зримо), и наконец, видят вдалеке корабль. Для Джоанны это «Йорктаун», о котором ей всё время рассказывал один из волонтеров Ричарда, бывший военный мистер Вояковски. Джоанне казалось, что он путался в своих рассказах и половину просто придумал, но «Йорктаун» и правда существовал, пострадавший в войне и за три дня почти построенный заново. Это тоже важная мысль, самая важная для меня во всей истории — воскресший через три дня корабль приплывает с Востока, чтобы спасти тех, кто потерпел крушение. Я не придумала это, я наконец дождалась от автора надежды после этого трудного путешествия!

“It’s a ship!” Helen shouted, and, as Joanna looked, the speck resolved itself into an oblong, like a smokestack. “It’s the Carpathia!” Helen said happily.
It can’t be, Joanna thought. It’s too far for her to come. And the Carpathia had steamed up from the southwest.
“I bet it is, though,” Helen said as if Joanna had spoken. “What else could it be?”
The Mackay-Bennett, Joanna thought, watching the ship steam toward them. Coming out from Halifax with a minister and a hold full of ice to pick up the corpses, to bury them at sea. It must be near the end, Joanna thought, looking across the water at the ship. The sky was changing again, darkening, yellowing, like decaying flesh.
The last neurons must be dying, the last cells of the cerebral cortex and the hippocampus and the amygdala going out, shutting down, the synapses flickering faintly, failing to arc. V… V… and then what? Irreversible brain death, she thought, and the Mackay-Bennett.
“If it’s the Carpathia, then we’re saved,” Helen said happily, and gathered the little bulldog up as if she were collecting her luggage, getting ready to disembark.
The sky had turned a dull, uneasy brass. The Mackay-Bennett’s stack stood out blackly against it. They won’t know who we are, Joanna thought, and looked for her hospital ID, but it had fallen off in the water. I should have had Mr. Wojakowski make me a set of dog tags, too, she thought.
They had known John Jacob Astor by the initials embroidered inside his collar. She fumbled in her pockets, looking for a pen to write Helen’s name in the collar of her dress, but there was nothing at all in her pockets, not even a coin for Charon the boatman.
“I think you were right,” Helen said, “it doesn’t look at all like the Carpathia.”
Joanna looked up, bracing herself to see the deck stacked with coffins, the embalmer standing ready. The ship was still a long way off, but its shape was clearly defined against the brassy sky. What she had first thought was its smokestack was instead its central island, spiky with masts and antennas, and under it the broad, flat deck and the incurving triangular prow.
“Is it the Carpathia?” Helen asked.
“What’s it doing here?”
“I don’t know.”
“No,” Joanna said wonderingly. “It’s the Yorktown.”
“The Yorktown?” Helen said. “I thought the Yorktown sank in the Coral Sea.”
“It did,” Joanna said. She could see the wireless shack now, high up on the island, and the antennas, shaped like crosses. And was raised again in three days.
“How do you know it’s the Yorktown, if you can’t read the name?” Helen said, but there was no mistaking it now. She could see the planes. Sailors lined the railing of the flight deck, their white uniforms blindingly bright.
“Do you think they’ll see us?” Helen asked. “Maybe we should signal them or something.”
“We have,” Joanna said. “SOS. SOS.” She stood up and faced the ship as if it were a firing squad.
“Are we saved?” Helen asked, looking up at Joanna.
“I don’t know,” Joanna said. This could be some final synapse firing, some last attempt to make sense of dying and death, some final metaphor. Or something else altogether. She looked up at the sky. It was changing again, deepening, brightening to gold. The Yorktown plowed toward them, impossibly huge, impossibly fast, its narrow prow cutting like a knife through the shining water.
"Are you scared?" Helen asked.
The Yorktown was nearly upon them. Flags were flying from the tower and the masts and the antennas, and on the flight deck, sailors stood at the railing, waving. In the center, the captain, all in white, heldup a pair of binoculars and looked toward them, the lenses glinting gold.
“Are you?” Helen demanded.
“Yes,” Joanna said. “No. Yes.”
“I’m scared, too,” Helen said.
Joanna put her arm around her. The sailors were shouting from the railing, waving their white hats in the air. Behind them, above the tower, the sun came out, blindingly bright, gilding the crosses and the captain.
“What if it sinks again?” Helen asked fearfully. “The Yorktown went down at Midway.”
Joanna smiled down at her, at the little bulldog, and then looked back at the Yorktown. “All ships sink sooner or later,” she said, and raised her hand to wave in greeting. “But not today. Not today.”