Вся королевская рать. Приди в зеленый дол

- Я хотел этого. Я не спал ночами и только об этом думал. – Он сжал большие руки на коленях, так что пальцы хрустнули. – Черт, человек может лежать и хотеть – хотеть и больше ничего, так хотеть, что он сам забывает, чего ему хочется. Это как если ты мальчик и сок в тебе забродит в первый раз, и кажется, что однажды ночью ты сойдешь с ума – до того тебе хочется. И до того тебе тошно от этого хотения, что чуть не забываешь, чего тебе надо. Что-то жрет тебя изнутри… - Он наклонился, не сводя с меня глаз, и сгреб в кулак грудь своей пропотевшей голубой рубашки. Сейчас порвет и покажет, что там, внутри, подумал я.
Но он откинулся в кресле, перевел взгляд с меня на стену и задумчиво сказал:

• Но одного хотения мало. И не надо жить до ста лет, чтобы понять это.

После тяжелого удара или кризиса, после первого потрясения, когда нервы перестают дергаться и гудеть, вы привыкаете к новому порядку вещей, и вам кажется, будто никаких перемен больше быть не может. Вы приспосабливаетесь и уверены, что новое равновесие установилось навечно. Так я чувствовал себя после смерти судьи Ирвина, после возвращения в столицу. Мне казалось, что история окончена, что игра, начавшаяся много лет назад, доиграна, что лимон выжат досуха. Но если в чем и можно быть уверенным, то только в том, что ни одна история не имеет конца, ибо история, которая нам кажется оконченной, – лишь глава истории, не имеющей конца. И доигрывается не игра, а только партия, партий же в игре много. Если игра остановилась – ее просто прервали из-за темноты. Но день долог.

Я спросил ее внезапно и резко, потому что, если вопрос ваш внезапен и резок, как гром среди ясного неба, вам, может быть, удастся получить ответ, которого вы никак иначе не получите. Если человек, которого вы спрашиваете, все забыл, то внезапный и резкий вопрос может пришпорить его память, вырвать ответ из трясины забвения, а если человек помнит, но не хочет вам рассказать, то внезапный и резкий вопрос может поймать его врасплох, и он ответит, не успев подумать.
Но ничего не вышло. Либо она не знала, либо ее нельзя было застать врасплох. Мне следовало бы раньше догадаться, что такой человек, как она, - человек с глубокой внутренней уверенностью в себе, проистекающей из того, что он сделан целиком из одного куска, а не составлен из лоскутов, обрывков и старых шестеренок, скрепленных ржавой колючей проволокой, бечевками и слюнями, как большинство из нас, - мне следовало бы догадаться, что такого человека нельзя застать врасплох и вырвать ответ против его воли. Это - если она знала ответ. Но может, она и не знала.

В таком городе, как Мейзон-Сити, вернее, в таком, каким он
был двадцать лет назад, до постройки нового бетонного шоссе, скамья перед
шорной мастерской - это место, где у времени заплетаются ноги, где оно
ложится на землю, как старая гончая, и затихает. Это место, где вы сидите,
дожидаясь ночи и атеросклероза. Это - место, на которое гробовщик глядит
уверенно, зная, что не останется без куска хлеба при таком заделе. Но если
вы сидите на этой лавке днем, в конце августа, рядом со стариками, то
кажется, что вы никогда ничего не дождетесь, даже собственных похорон, и
солнце палит, и не движутся тени на яркой пыли, которая, если вглядеться
получше, полна крупинок, блестящих как кварц. Старики сидят, положив свои
веснушчатые руки на набалдашники ореховых палок, и выделяют некую
метафизическую эманацию, под влиянием которой изменяются все ваши
категории. Время и движение перестают существовать. Как в эфирном дурмане,
все кажется приятным, грустным и далеким. Вы восседаете среди старших
богов, в тишине, нарушаемой лишь легким rale [хрипом (фр.)] того, у
которого астма, и ждете, чтобы они сошли с олимпийских, прогретых
солнышком высот и высказались, независтливые, насмешливые провидцы, о
делах людей, бьющихся в тенетах суеты житейской.