Бесполезен как роза

Окружающие иногда обижались на них, иногда относились к этому снисходительно, но, в общем и целом, всегда находили нормальное объяснение. «Он очень много работал в последнее время», — говорили люди. Или: «Такая погода любого из нас доведет». Я никогда не слышала, чтобы кто-то по поводу такого поведения высказался в том смысле, что это может быть начало серьезного психического заболевания. Разумеется, во всем виновата погода. Но ведь и в моем мире бывает всякая погода, и перенесенное психическое заболевание не вакцина, которая дала бы иммунитет от нежелания выходить на работу и от хандры.

Ты знал всегда, чего ты хочешь сам.
Тебя топтали,
Травили ядом.
Выдрали с корнем,
Бросили на помойку.
Покрыли землю, где ты рос, асфальтом,
Глумились над тобой, что ты ненужный сорняк.

Но ты возвращался.
Снова и снова.
Что мы ни делаем, ты снова тут!
Радостный, с поднятой головой и открытой душой
Ты улыбаешься солнцу.

Я иду на службу обычным утром
Получив на дорожку
Ворох разных смертей.
Каждые полчаса в новостях
Деловито и спокойно
Тебя информируют
О том, что погибли сотни людей.
Слезы детей,
Кровь матерей —
Не причина, чтобы повышать голос.

Газеты по-прежнему черно-белые,
И хотя спорт порой представлен в красках,
Эти новости также
Сухи, бесцветны, спокойны,
И хлебцам моим не придают неприятного привкуса.
Все кричащие голоса надежно
Упакованы в свежую типографскую краску
И словесную шелуху.

Так отчего же мне словно бы холодно
И пусто,
И уныло на сердце,
Когда я иду на автобус
Обычным июньским утром?
Неужели все на свете не так?
И тут ты! Стоишь себе на обочине.
Радостный, с поднятой головой, с открытой душой,
Устоявший, как мы ни старались тебя уничтожить,
И не потемневший лицом от перенесенных обид.

Ты говоришь мне, что жизнь по-прежнему
Неукротимо горит желтым цветом, вопреки всем новостям.
Ты так хорошо знаешь, чего хочешь сам,
И никогда не сдаешься.
Ты стоишь на обочине
И улыбаешься солнцу.

Этот дом весь полон смеха.
Пузырьками воздушными, голубыми, летучими шаринами через край
Он плещет.
Я ищу, где стол, где шкаф, но повсюду одни пузыри.
Я ищу, где радость, но нигде ее нет.

Этот дом весь полон слезами.
Они переливаются за подоконник, и вянут цветы от соленой воды.
Я ищу источник, но вся вода солона.
Я смотрю, где же скорбь, но скорбь, видать, утонула.

Этот дом пустотой полон.
Она напирает на двери, стеной встает у порога,
Ничто сквозь нее не пробьется, никто не войдет,
И стены дома, важно выпятив пузо, раздулись
Шарами воздушными, дразня острие иглы.

Я смотрю на тебя.
И неслышно тебя вопрошаю,
Глядя сухими глазами:
Зачем ты здесь поселилась

Какое-то время, когда я уже пошла на поправку, я жила дома в своей квартире. На протяжении нескольких недель я каждую субботу и воскресенье вставала пораньше, надевала ярко-красную юбку, ставила в плейер какую-нибудь энергичную музыку и отправлялась к школе, в которую я ходила в детстве. Прибыв на место, я снимала туфли, включала музыку и принималась носиться в бешеном танце по школьному двору, на котором столько раз стояла тихой, потерянной мямлей. Когда у меня в голове поселились голоса, я видела перед глазами танцующее Одиночество в платье одновременно однотонно синего и однотонно белого цвета. В своих галлюцинациях я изгнала пастельные краски и утверждала, что на мне надето красное платье. Теперь я больше не видела галлюцинаций, я действительно оделась если не в красное платье, то, по крайней мере, в красную юбку и уже не стояла зрительницей, наблюдая за печальным, размеренным танцем Одиночества. Теперь я сама танцевала на ненавистном школьном дворе. Там, где меня все преследовали, унижали и били. Я поняла, хотя и не головой, но как-то все-таки поняла, что бесполезно лелеять свою ненависть, что я довольно уже выговорилась о том, что было прежде. Говорить дальше значило ожесточиться. Я достаточно наговорилась и, чтобы покончить с прошлым, я теперь танцевала.

Правил бесконечно много, но, в сущности, многие говорят об одном и том же: Человеку нужно пространство для развития личности, мы должны дарить тепло и заботу и дружелюбное отношение, а процессы должны контролироваться, чтобы они не наносили людям вреда. Если контроля чересчур много, а свободы и пространства мало, реализуются не все возможности, и многие шансы оказываются упущенными. Если свободы чересчур много, то при слабом контроле можно все погубить, а в худшем случае дело может кончиться бедой. Если же нет пространства для развития человека в содружестве с другими людьми, получается одно безобразие и пачкотня, а если тебе крупно не повезет, то возможно и опасное безобразие.

Одна старая загадка, которая до сих пор сохраняет свою актуальность, звучит приблизительно так: Отец провожает сына в школу, но по дороге мальчик попадает под автомобиль. Он серьезно пострадал, и его отвозят в больницу. Отец сопровождает сына туда и остается ждать в приемной, мальчика же сразу везут в операционную. Подходит хирург, которому предстоит делать операцию, но, увидев мальчика, восклицает: «Это же мой сын!» Вопрос, конечно, заключается в том, как такое может случиться, и ответ, конечно же, гласит, что хирургом была мать мальчика. По сути дела, в загадке нет ничего трудного, ведь у всех детей есть два биологических родителя, а раз это не мог быть отец, то остается только один кандидат. Тем не менее, загадка работает, во всяком случае, срабатывала до наших дней, потому что очень уж непривычна была мысль о том, что хирургом может быть женщина. Разумеется, нельзя сказать, чтобы это было физически невозможно, но для большинства людей мысль об этом была так непривычна, что они не замечали самого правильного ответа. Предрассудок, гласящий, что «хирург — это мужчина», заставляет людей забывать самую простую истину, что у ребенка есть отец и есть мать, и придумывать самые фантастические альтернативы, вроде искусственного оплодотворения или о том, что отцы — это однояйцевые близнецы, женатые на одной и той же женщине. Они забывают о простом решении, потому что забыли сосредоточиться на самом существенном. Они не видят ситуацию, потому что голова у них забита предубеждениями.