Осквернитель праха

- Пожалуй, нас в ту ночь не трое было. Вернее было бы сказать: одна и две половинки. -(Чарльз).

• Я уже говорил тебе, что ты вправе этим гордиться. И даже похвастаться вправе. Только не останавливайся на этом. -(Дядя).

- (...) Мы ничего не можем избежать, ни от чего убежать; преследователь сам обращается в бегство, и завтрашная ночь -- это одна сплошная долгая бессонная борьба со вчерашними промахами и сожалениями. -(Дядя).

- Все это сейчас. Вчера не кончится, пока не наступит завтра, а завтра началось десятки тысяс лет тому назад. -(Дядя).

Конечно, ему тоже хотелось бы оставить во времени след, достойный человека, но и только, не больше, какой-то след своей жизни на земле, но смиренно, выжидая, даже мечтая смиренно, (...) совершить нечто сильное, смелое, суровое, не только достойное человека, но достойное занять место в летописи человеческих дел (...) в благодарность за то, что ему дано жить в то время, которое входит в нее.

- Мне надо попасть в Джефферсон.

• Джефферсон далеко позади, леди.
• Я знаю. Мне пришлось сделать крюк, чтобы объехать одного несносного, дерзкого старого негра, который взбаламунтил весь округ, попытавшись прикинуться, будто он убил белого.

- Что это вы задумали, Хоуп? Разве вы не знаете, что можете попасть под суд за то, что швыряете зря казенные денежки? Или вы не слыхали про этот новый закон, который провели янки насчет линча? Те, кто линчуют черномазого, обязаны вырыть ему могилу! -(Шериф).

(...), а теперь -- теперь ему казалось, что это он вытащил на белый свет нечто гнусное и постыдное, присущее всему белому роду, основателю края, и ему тоже, ибо он плоть от плоти его, а не сделай он этого, оно могло бы просто вспыхнуть, взметнуться пламенем из Четвертого участка и снова скрыться во тьме или хотя бы сгинуть незримо вместе с угасшим пеплом распятого Лукаса.

- Пожалуй, я все-таки пойду поработаю. Надо же кому-нибудь позаботиться и о пропитании, пока вы тут в фараоны и разбойники играете. -(Отец).

(...), никто из них не решился бы и дотронуться до могилы в темнате, даже и цветы снять, если бы не мисс Хэбершем.

(...), и никакого чувства гражданского долга, простой справедливости, или человечности, или что это необходимо для того, чтобы спасти чью-то жизнь или даже сохранить мир собственной бессмертной души.

Только если бы не она, тогда ему и Алеку Сэндеру (...), пришлось бы взяться за это самим и справились бы они с этим или нет, а взяться пришлось бы не ради того даже, чтобы соблюсти справедливость или там порядочность, а чтобы оградить невиновного.

Этот край был пустыней и свидетелем, эта безлюдная дорога -- потверждением того (...), что весь он сейчас повернулся умышленно, словно единой спиной всего темнокожего народа, на котором зиждилась самая экономика этого края, не в раздражении, не в гневе, и даже не в огорчении, но в едином, необратимом, непреклонном отречении -- не к расовому унижению, а к человеческому сраму.

(...), и вот им -- шестнадцатилетнему белому юнцу, и негра, подростку одних с ним лет, и белой старой женщине, семидесятилетней деве, -- и выпало на долю из всего того, что можно придумать, изобрести, выбирать и совершить, сразу два самых страшных дела, за которые Четвертый участок потребует жесточайшей расплаты: вскрыть могилу одного из их родичей, чтобы спасти от возмездия негра-убийцу.

- Какого черта я здесь торчу? - (...), чтобы Луекс мог увидеть его еще раз, если пожелает кинуть на него взгляд не просто с порога ничем не примечательной смерти, а из бензинового рева и пламени апофеоза.

(...), ему будет вспоминаться рассказ о мальчике и его любимце теленке, которого он каждый день переносил через изгородь на выгон; годы шли, и мальчик стал уже взрослым, а теленок превратился в быка, и все равно он каждый день по-прежнему переносил его через изгородь.

Мы его сперва заставим быть черномазым. Он должен признать, что он черномазый. А тогда, может быть, мы и согласимся считать его тем, чем ему, по видимому, хочется чтобы его считали.

- Хорошо. Я попробую поговорить и с Парли тоже. Положение у вас одинаковое. Надо думать, у материнства кожа лишена цвета. -(Дядя).

- И потом, не забудь еще свою мамочку. (...) Ты посмотри на нее; она может прожить благополучно и счастливо долгую жизнь, но в своей нежеланье простить тебе, что ты уже дорос до того, что сам можешь застегиват себе штаны, в этом она никогда ни на йоту тебе не уступит. -(Дядя).

(...) Правда -- это всеобщее, она должна быть правдой, и не так уж ее много надо, чтобы уцелело нечто такое небольшое, как земной шар, и чтобв всякий мог узнать правду; надо только остановиться, помолчать, выждать.

И он вспомнил, как дядя говорил ему когда-то, что не правительственные здания и даже не церкви, а тюрьмы представляют собой подлинную летопись округа, историю общины.