Мир глазами Гарпа

Отличительная черта американского общества — и феминистское движение, подъем которого как раз пришелся на середину семидесятых годов (в восьмидесятых наблюдался некоторый его спад, сейчас оно опять набирает силу). Движение это разворачивается не в условиях феодально-тоталитарного режима, а в обществе индивидуалистов, где свобода личности — гарант процветания и благополучия всех. И женщины требуют не просто экономического и политического равноправия, но и полного изменения мужского и женского менталитета. И конечно, в этой стране, в отличие от нас, совсем иное отношение к сексу. Это еще и потому, что у среднего класса американского общества фактически нет социальных проблем — люди не ломают голову, где жить, как прописаться в столице, где достать еду и одежду. Секс — это, пожалуй, единственное, что придает остроту в остальном хорошо отлаженной жизни.
В Америке существенно меньше лицемерия. Лицемерие характерно для обществ, где властвуют условности, продиктованные перезревшей моралью. В XX веке нации одна за другой постепенно освобождаются от пут ханжества и двоедушия, конечно, не без влияния писательской братии. Умные, гуманные люди (прототипы героев Джона Ирвинга) относятся к сексу — одной из самых болезненных для нас социальных проблем — как к естественной человеческой потребности, правда, чреватой многими осложнениями, даже роковыми, если удовлетворять ее, нарушая некие правила. Эти люди без смущения рассуждают о половых отношениях, занимаются любовью, пишут о ней, грешат, испытывая чувство вины и стыда, но в самом сексе не видят ничего позорного, а тем более грязного.

Роман будет называться «Иллюзии моего отца». А поскольку отца-то приходилось выдумывать, Гарп почувствовал наконец в себе искру чистой фантазии, что когда-то вдохнула жизнь в его повесть «Пансион Грильпарцер». Многие годы после нее он плутал кривыми путями. Его выбивали из колеи, как он говорил теперь, «случайности и утраты каждодневной жизни», которые, естественно, служат причиной душевных травм. И вот он снова в седле. Казалось, нет предмета, не подвластного его перу.
«Мой отец хотел, чтобы мы жили лучше, — начал Гарп, — хотя сам не мог бы сказать — лучше по сравнению с чем. Думаю, он вообще не понимал жизни, и все-таки хотел, чтобы она стала лучше».

Харриет легонько подтолкнула его, но в ее прикосновении не было и тени заигрывания, как сообщил впоследствии Попечительскому совету Гарп. В какой-то миг ему захотелось признаться ей, что Дженни Филдз его мать, но он сдержался, понимая, что им движет эгоистическое побуждение — тронуть своими действиями другого человека до глубины души.
Дженни Филдз когда-то писала в полемическом задоре: «Несправедливо использовать эмоциональную уязвимость других в своих личных целях». Из этого и родилось новое кредо Гарпа: не спекулировать на чувствах ближнего.

Убитый, Кенни Тракенмиллер, меньше года прожил в разводе. Друзьям он говорил, что алименты у него вот где сидят, что до развода жену довели феминистки, заморочившие ей мозги. Адвокатша из Нью-Йорка, которая обстряпала дельце в пользу жены, сама была разведенка. Прожил он с женой почти тринадцать лет, поколачивал ее по меньшей мере дважды в неделю, да и каждому его отпрыску на горьком опыте было известно, что папаша скор на расправу. Но миссис Тракенмиллер понятия не имела ни о каких женских правах, пока не прочла автобиографию Дженни Филдз «Одержимая сексом». Перевернув последнюю страницу, она впервые задумалась о том, какое чудовище ее муж, регулярно избивающий ее и детей. До того дня все эти тринадцать лет она искренне считала, что сама виновата в своих несчастьях, такова уж, видно, ее судьба.

Семейство Гарпов обосновалось в Стиринге. Денег было достаточно, и Хелен могла не работать. Другое дело Гарп, ему просто необходимо было чем-то занять себя.
— Опять начнешь писать, — устало произнесла Хелен.
— Пока нет, — отозвался Гарп, — а может, и потом нет. Но пока я писать не буду, это точно.
В его словах Хелен почувствовала грозные признаки надвигающегося старческого бессилия. Но теперь и она разделяла его вечную тревогу о детях, его боязнь утратить хоть малую толику того, чем владел, включая рассудок. И оба они теперь сознавали, как хрупка супружеская любовь.

Гарп заглянул в душное, затхлое помещение церкви. И над его головой проплыла, как дым, первая волна мрачной органной музыки. Он был уверен, что придет до начала службы, но, к своему ужасу, увидел, что похороны Толстого Персика уже начались. Он никого не узнавал. Публика собралась особенная — древние старцы и старухи, посещающие любые похороны как бы из двойного сострадания — оплакать усопшего и свой собственный близкий конец. Эта смерть, думал Гарп, собрала довольно много народу, потому что Мидж была урожденная Стиринг, ведь у Стюарта Перси друзей почти не было. На скамьях рябило от вдов; их маленькие черные шляпки с вуалями казались темной паутиной, опустившейся на головы старух.