Собрание сочинений в 4 томах. Том 3. Тайное свидание. Вошедшие в ковчег

Обычный вечер. Свечи в спальне горят так нежно, как колеблемая листва в начале октября. Три бокала с красным вином на столике.
Я ужинаю с Кобо Абэ и смуглым ангелом.
Нет, я не сошёл с ума. Пока. Точнее сошёл — от любви. Просто мне так легче пережидать ад разлуки с любимой.
Кроме того, зашторив окна, мне приятно думать, что я… умер. И просто в аду ужинаю с Кобо Абэ, и мой милый Барсик ласкается к моей ноге под столом. Хочется думать.. что это Барсик.

Да, я иногда ужинаю по вечерам: с Цветаевой, Платоновым, Дадзаем. Последние дни — с Кобо Абэ и смуглым ангелом.
Смуглый ангел — величина постоянная.
Просто, фото с Абэ и ангелом, я ставлю возле себя, с двух сторон. Перед бокальчиками вина.
Со стороны это выглядит чуточку жутко, но красиво: не то спиритический сеанс лунатика, не то поминки в сумасшедшем доме. Шариков не хватает. Но вместо них — свечи.

Вот, на Абэ пришло письмо. От смуглого ангела. Я чуточку ревную. Так порой за столом, влюблённые, на Азбуке Морзе касаний, перешёптываются каблучками и тапочками (смотря кто в чём). Как по мне — это более таинственно, чем спиритический сеанс.
Как я мог не ревновать мою московскую красавицу, к Кобо Абэ? Она ведь по духу.. японочка.

Я только на прошлой неделе ревновал её к Достоевскому и Набокову. Что она с ними вытворяла под столом, я не знаю, но ревновал сильно.
Поясню: фото и Достоевского и Абэ — было на моём телефоне, и потому письмо от смуглого ангела пришло как бы на Абэ, и он словно весь просиял на миг и даже.. затрепетал.

После расставания со смуглым ангелом, счастьем всей моей жизни, я живу словно в пещере: в лимбе.
Сами знаете, как экзистенциально страшно получать письма после расставания: там может быть что-то нежное, и тогда ты словно просыпаешься в раю.
Или же там может быть что-то жуткое, болезненное. И тогда ты вдруг оказываешься снова в аду.

Но когда кожа судьбы — содрана заживо, не столько любовью, сколько обстоятельствами жизни, то малейшая боль, даже упавший с веточки листик, может тебя убить.
Умереть не страшно. Умирают один раз. Страшно — умирать, а не умереть: ибо умирают множество раз.
Страшно жить в мире, в котором ты не знаешь толком, ты жив или нет, ты в раю или в аду.

А ещё невыносимей жить… с мыслью, что ты можешь умереть — завтра, или ночью. И не важно, по состоянию здоровья, или по состоянию изувеченной судьбы: эта готовность умереть в любой миг, выжимает все силы души и судьбы, и к вечеру ты уже доползаешь до постели, на карачках размётанных крыльев, рук и ног.
Это же чуточку ангелический дар: знать, как ты умрёшь. Слава богу, что большинство не знают этого.
Это дар человеческого счастья. Я точно знаю — что убью себя. Другой вопрос — когда.
И отправлюсь в пещеру.. Быть может, с Кобо Абэ.
Если бы можно было выбирать, кто прилетит за нашей душой после смерти, мне бы хотелось, что бы это были души Кобо Абэ и Андрея Платонова.

Мне, если честно, плевать на рай и бессмертие души. Без моего смуглого ангела, и рай и ад — одинаково безумны и нелепы.
Я бы простым котёнком-непоседой шёл рядом с ними по травке где-то среди звёзд и слушал их разговор.
Вот это рай… Мне иногда хочется умереть (чуточку) лишь для того, что бы послушать, как беседуют Достоевский и Набоков друг с другом, Кобо Абэ и Платонов…
У Платонова был брат в Японии, а он так и не узнал об этом. Всю жизнь искал родную душу в России… а она была в Японии. Грустно.

Я бы многое отдал... даже свою следующую реинкарнацию, чтобы просто послушать, как Платонов на небесах, лёжа в травке, читает роман Кобо Абэ и грустно улыбается, а я был бы.. простым котёнком чумазым, рядом с Платоновым.
Да хоть травкой… может это ещё лучше? Любимая попадёт в рай… и не узнает, что я её уже жду, что я тайно целую её милые смуглые ножки..
Целую вечность целовать милые ножки смуглого ангела.. может это и есть — рай? Тогда почему я ещё не травка?

Вошедшие в ковчег — это поздний роман Абэ.
Его стилистика прозрачна, и не так мглиста и густа, как его прежние романы: это прозрачность листа в конце октября.
Читается легко. Как.. на пляжах в раю.
А сюжет такой.. словно муза Платонова, нашла своего брата и весело устремилась к ней, как бабочка к заикающемуся фонарю в префектуре Никко, в Японии.

Помните платоновский Котлован? У Абэ почти о том же, но только веселее.
Знаете, есть чеширская улыбка искусства. Это та высшая стадия искусства, когда по сути не важен человеческий или академический посыл, не важна — цель, но важна лишь ускользающая красота твоего смысла. Важна улыбка твоего сердца и мысли.
В этом смысле, роман прелестен тем, что каждый читатель найдёт в нём свою умницу-тропку в траве, свой смысл, и он будет — главным.

И всё же есть в романе главные нотки, которые хорошо бы учесть: это, разумеется, нора из романа Алиса в Зазеркалье, куда скрылся кролик.
Это, разумеется — Пещера Платона. И — Ад Данте.

У меня есть одна мрачноватая тайна: я уже давно состою в одной секте. Страшная секта. Из неё сложно вырваться.
Что бы меня не распознали, я делаю вид, что я такой же как и они, но у меня.. это плохо получается. На меня смотрят как на дурачка и лунатика.
Что это за секта? — Жизнь.
Вам никогда не казалось, что люди — это мрачная секта? Что тратить силы души и судьбы на сидение в офисе каждый день — это мрачнейшая секта.

Да просто быть взрослым, следовать глупейшим законам морали, гордыни, обид, страхов и сомнений, ломающих людям судьбы и сердца  — это всё та же тоталитарная секта, от которой хочется скрыться?
Быть может сами понятия «мужского» и «женского», и милое творчество — это всё та же мрачная секта, которая только отвлекает и сковывает Душу и любовь.
Пойдёшь в филармонию, думая, что там спасёшься, среди милого Дебюсси, Рахманинова..

Но нет, там всё та же мрачная секта. Сидят люди, как лунатики в школе, но без парт. Если бы музыки не было, то это было бы совсем жутко: сидят на одном месте — 3 часа и смотрят в шторы! И сопят, сопят, кашляют, шмыгают. Словно эту секту специально набрали в босховской очереди к врачу.

Герой Абэ, нашёл средство, как сбежать от ада жизни: ковчег.
Чуточку идиотический, но — ковчег: огромная заброшенная каменоломня под землёй.
Это как остров или даже — луна, под землёй.
Но одному, скучно на луне и даже в раю, да и на ковчеге, правда? Поэтому наш герой, которого все называют — кротом, ищет… нет, не каждой твари по паре, но хотя бы.. кого то, кто мог бы спастись с ним: он сам нарисовал чудесные пригласительные билеты в рай. В Ковчег.
Кто может откликнуться на это приглашение? Известно кто: кому больше нечего терять — авантюристы, смертельно больная девушка и парень, апокалиптическая горсточка подростков и стариков.

Так от чего он собирается спастись и спасти? От ядерной войны.
Впрочем, всё намного глубже. У каждого своя война в душе, похлеще ядерной.
Иной раз пообщаешься с человеком и думаешь: господи… чудик, ты из каких пещер вылез..ло? У тебя же 6 рук, хвост, жабры морали. Ты живёшь в будущем, где уже случилась атомная война?
Как тебя хоть зовут?

• Оксана..

  Хочешь не хочешь, а ночью, во время бессонницы, сама собой придёт мысль-лунатик (с кузнецом!) — а какой, интересно, секс, с женщиной, у которой 6 рук? И хвост? Наверно что то незабываемое…

Кстати, довольно яркая щепоточка Достоевского есть в романе. Тайная, правда, как у хорошей хозяйки в блюде: даже под пытками не сознается, что она туда такого добавила! И лишь улыбка её, словно ангел-непоседа, что то нашёптывает и кивает крылышком и зовёт тебя за угол, чтобы всё рассказать.
Записки их Подполья, угадываются сразу, как и эпизод из Идиота, когда главные герои рассказывают друг другу, чтобы скоротать вечность — самые тёмные свои грехи.

Главный герой был зачат так же, как Смердяков из романа Братья Карамазовы: его мать изнасиловал один мерзавец, который в пьяном виде убил свою жену: наступил на неё спящую. Наступил так.. что все органы в ней размозжил.
Этого отца звали — Свинья. Любопытно, правда? Словно эти звериные клички — тени имён, уже сами по себе есть тайные пассажиры любого Ковчега.

Вы никогда не думали, что Ной, плыл в ковчеге — один, или только с семьёй? Все остальные звери — томились в Человеке! Как самый страшный вирус: Ной — был ковчегом.
Когда сын вырос, то гены отца всё же чуточку мерцали и в нём: нет, сам он не насиловал, но был соглядатаем, когда другой насиловал.
За это, отец его на неделю отвёл в пещеру каменоломни и приковал за ногу к унитазу.

Все наши проблемы из детства. Грустно другое: когда мы победим всех призраков детства, всех драконов страданий детства, страхов, обид… у нас уже будет седина в волосах и сил жить и любить — хватит далеко не у всех.
Да и у нас самих вырастет то хвост, то ещё что нибудь удивительное, как любовь.
Скажу сразу, этот роман — литературное диггерство.

Если вы хотите уютно усевшись на диване под пледом или в чудесном платье, взять этот роман… то вы можете быть чуточку шокированы.
Нет, сцен 18 + в романе нет, но есть сцены 250 +.
Так я называю сцены, где сквозит инфракрасное качество секса и души, которое не воспринимается аутичностью морали или привычными мужскими и женскими нормами, по сути, не менее аутичными, со своими стенами.

Легко быть романтиком, читая что-то в духе Пруста или Тургенева, что то с прелестными розовыми шляпками, встречами в саду вечернем в беседке, увенчанной сиренью..
Нет, вы сбросьте с себя «мужское» и «женское», человеческое — как одежду, и будьте детьми души.
Не страшно? Не озябнете? Ведь опыт хорошего искусства, в идеале, дарит нам опыт смерти, загробных блужданий.
Хотите пример? Есть в романе дивный эпизод, с… унитазом. Предельно романтичный.
Тургенев бы упал в обморок.

Скажем прямо: вариаций, где вместе соседствовали бы унитаз и романтика, не так уж и много. Но они есть.
Усложним задачу. Нога мужчины застряла в унитазе. Он в пещере, наедине с женщиной.
Кажется — финита ля комедия. Романтика не возможна. Тургенев вновь падает в обморок, в объятия травки, и его за ноги и за руки уносят улыбающийся Достоевский и удивлённый Толстой, который шепчет ему, сбиваясь с русского, на испанский: господи.. а я то здесь что делаю? Или это.. ад? Я несу Тургенева куда то, быть может, мёртвого, с  Достоевским. Боже, боже..

Но Абэ умудряется из этого, сделать — маленькое чудо романтики.
Вы любите цветы? Кого удивишь розой, лилиями? Порой для редкого и чудесного цветка.. нужно взобраться на самую мглистую гору, или.. на 23 этаж, в Москве.
Вот так и тут: этого редкого сорта красоты и романтики, вы не увидите ни у Пруста милого, ни у нежного Тургенева.

Да, это чуточку ирреально и может даже похоже на сон, или даже — ад. Но разве в аду не хочется любить? Разве там во тьме не пробиваются цветы?
Представьте, что вы — застряли в унитазе. И рядом с вами — тот..  — Та, кого вы любите больше жизни. Более того, представьте, что вы — девственница, или девственник, и мир несётся ко всем чертям, и вы ещё ногой застряли в унитазе.
Ну чистый ад.

И вот, любимый человек, впервые, подходит к вам сзади, и просто прижимается слегка, пытаясь помочь.
И вы спиной, бедром, плечом — словно крыльями, ловите малейшую росу касаний. У вас всё существо цветёт, ибо когда судьба и тело и жизнь, равно парализованы или обездвижены, тогда тело и судьба — становятся единой душой, и уже совершенно не важно, что перед вами, во что вы вляпались — в унитаз, в гордыню, в сомнения, в мораль, страхи, обиды..

Лишь для барствующей человечности, это может казаться чем то мерзким, а для любви обнажённой и бесприютной, для души — ставшей любовью, у ног любимого человека — начинается — рай.
И не так важно, что под ногами: унитаз, цветы, крылья..
Главное  — любимый рядом.

Вам никогда не казалось, когда вы.. сидите на унитазе, что вы в этот миг похожи на странного жучка, на улиточку, думающей о тайнах вселенной?
Меня давно интересует вопрос: почему японцы так одержимы «попной» темой?
Её в романе много, но — косвенной и нежной.  Так что будьте готовы. Но в этом смысле это великий и простой символ: как там у Сартра? У меня в груди дыра, размером с бога…
Просто Абэ сместил акценты: дыра может быть разной: в груди земли… в груди человека.
А чем хуже унитаз? А разве в любви мы не ощущаем.. что в нашей груди — словно бы помойка, слив, куда сливаются и уничтожаются наши надежды, чувства, ночи без сна, письма и сны?
Нажал на сердце и.. звук комнатного водопадика (эхо — адика).

В романе много тропинок мыслей, которые суть — сюжеты, сюжеты подкопные.
Например о том, как в одном японском городе в старину, отбросы человеческие победили людей и они просто перенесли столицу в другой город.
А если взять это как символ? Сколько духовного и нравственного, и, что страшно — невидимого дерьма мы производим, задыхаясь в нём и измазываясь в нём, и не замечаем этого, но почему то замечая, что нам душно и невозможно жить и дышать и в любви и в искусстве, в сытости демократической?
И хотим куда-то свалить.. а - некуда. Всё засрано. И что страшно, многие наши урбанистические, демократические надежды, моральные идеалы, наши милые хобби… есть лишь мрачные пещеры и бегство от себя и подлинной жизни.

В романе приводится как символ, редкий вид жучков-часов, которые в эволюции, утратили способность двигаться: ножки утратили, потому что они жрали свои экскременты и двигались по кругу, за собой — как змея, пожирающая свой хвост.
Это же смерть времени. И времени больше не стало.. (как сказано в книге Апокалипсиса).

Знакомо, правда? Но.. не очень то утешительно о нас, людях. Лучше спрятать эту мысль, да? В пещеру её отволочь, за ногу, и приковать.. к унитазу. Мы ведь люди, венец творения. А тут выходит.. что мы по сути жрём своё же дерьмо и гордо называем это  — человечность. Мораль. Питаемся с наслаждением своими обидами, страхами, сомнениями и моралью..
И топчемся на месте. Убивая и любовь и жизнь, летящую мимо нас, как раненый ангел.

Так вот, мне интересно, откуда такая тяга японцев к «попной» тематике?
Тут какая то ядрёная смесь из травм детства, эроса и чего-то ещё, экзистенциального.
Бездна пола, всё же уступает бездне «зада», как бы смешно это ни звучало.
Кстати, Ариадна Эфрон, дочка Цветаевой, пройдя ад, любила эту попную тему, как и японцы. Как и Платонов.
У Алечки, основа всех её шуток, грустных и забавных, и присказок — именно, попные.

Хотите ещё пример?
Фёдор Михайлович и Лев Николаевич, несите Тургенева обратно!
Представьте, вы — женщина, вы в огромной пещере с мужчинами. С одной стороны, это заманчиво: вы — как Ева, или даже — Лилит. Всё внимание — вам. Каждой женщине хочется быть единственной. А тут — буквально!
Одна беда: туалет. Точнее — акустика.
Вы только представьте, вы ходите в туалет… а звук вашего ручейка, слышится в пещере, как будто милая Аретуза убегает от Пана и весело смеётся.

В некотором смысле, это фотографический негатив платоновской Пещеры: словно бы слышны человеческие мысли.
Скажем прямо: мы так привыкли срать в своей душе, что уже не замечаем этого, и если бы вдруг наши мысли стали слышны всем — много людей умерло бы со стыда или даже покончило с собой.
Быть может так начнётся конец света. Для одних — это рай, для других — ад.
О мой смуглый ангел.. для меня это был бы рай. Ты бы наконец то увидела и услышала, как я беззаветно и безмерно люблю одну тебя и что все мои мысли только о тебе одной, словно ты уже сейчас.. единственная женщина на земле.

Усложним задачу. Женщина в романе, решила сходить в туалет по большому (с кем не бывает! говорят, даже с принцессами, иногда).
Женщина, ушла от всех подальше, в самое тайное место. Так порой в романах Тургенева, решительные женщины, ночью идут на свидание к любимому, сквозь тёмный лес..
Кажется — спасена! Никто не увидит и не услышит!

Какое там.. и читатель невольно улыбается, когда Абэ сравнивает это чуть ли не с громом и молнией в судный день.
Знаю, что многие женщины даже в отношениях и браке, стесняются этого и включают водичку или смыв, в самые оперные, так сказать, моменты.
Представляете какой ад пережила женщина в романе? Если бы ваши «звуки» слышали разом, в Японии, в России, Испании, Америке..
Вы бы что почувствовали?

Достоевский и Тургенев, уносят за руки и за ноги, потерявшего сознание, Толстого.
Наверно душа и человек, это и правда, с разных планет, существа.
Для человеческого — это ад и мерзость, стыд и ужас.
А для души.. любви, что звук дождя, что шелест вечернего платья, что улыбчивый звук ручейка в туалете где скрылась любимая… одинаково сладостны.
Да и в звуках грома, как нам доказал Байрон, есть своя вечная красота.

И вот в этом странном антураже, как бабочка в пещере Платона, мерцает идея, которой нет в полной мере, ни у Тургенева, ни у Толстого, ни у Моэма, ни у Пушкина: женщина — это небо. Лишь с женщиной можно увидеть небо.
О мой смуглый ангел… я бы с радостью отдал 1000 лет в раю, да даже бессмертие души, что бы недельку нежно поплутать с тобой в этой пещере Кобо Абэ.
Только ты и я… я и ты..
Как две тени в пещере Платона, подобно детям, делающих на пальчиках, тенями на стене — удивлённого зайчика, ласточку в небе… Тургенева без сознания, травку. Бабочку над ручейком..

Весь мир… больница, а люди в ней, всё равно — актёры.
Кто больше болен, мир — или человек? Или истина? Любовь?
Поздний роман Абэ, и любители писателя, привыкшие к его нежному экзистенциализму и абсурду, не менее нежному, словно ангел в ночи, лизнул крылом, ваше озябшее плечо, могут отвернуться от этого романа, в котором абсурд зашкаливает.
Хотя кому зашёл прелестный фильм Кин-Дза-Дза, тот может словить неплохой вайб от этого романа, где статус человека порой зависит от цвета халата.
На поверхности сюжета, разумеется, можно считать заблудившиеся, как ласточки в аду, эхо романов Кафки и Набокова — Приглашение на казнь, и всё же Абэ создал нечто иное, своё.

Читая роман, вы порой будете спрашивать себя (да-да, не удивляйтесь и не пугаетесь, ибо вы поймаете себя на том, что будете разговаривать с собой вслух и спрашивать себя: интересно.. я больной, или — Абэ? Или мы оба? Просто мы так блаженно понимаем друг друга… с нами что-то не так?
Когда Андрей Платонов, уже смертельно больной, не встававший с постели, написал свою незаконченную и гениальную пьесу об атомной войне между Россией и Америкой в контексте Второго пришествия, то прочитавшие эту рукопись, «литераторы и литературоведы»  вынесли «диагноз» — разумеется, это мрачный бред и Платонов повредился в уме. Такое нельзя печатать. Платонову наверно что-то наврали про Америку..

Читая роман Абэ, думаешь с грустной улыбкой: кто так наврал ему на мир? На человека? А может.. не наврали? И мир именно таков и есть, просто мы стесняемся и стыдимся видеть в нём и в самом существе человека — мрачный и смертельный абсурд?
Почему? Потому что боимся вдруг оказаться одни в целом мире, в котором одуванчики летят по краешку земли, словно безумные и яркие метеоры?
Согласитесь, хороший образ. Поэтичный, его нет у Абэ, но он расцвёл в моем больном сердце… когда я подумал о моём смуглом ангеле, с которым я расстался.

Давайте сознаемся: хоть раз, но каждый из нас ощущал едкое и чеширское безумие мира, в самом привычном и разумном: вот идёт мужчина в галстуке.
Кто-то скажет: ну и пусть себе идёт с богом. А может он с богом и идёт? Потому что это реально бред: и галстук на человеке — бред, словно он повесился на его груди и болтается, как весёлый висельник.
Или человек ест курицу. Куда уж нормальней? И ладно бы живую, тогда да, человек болен. Но он ест мёртвую курицу, чёрт побери!! Это же ещё безумней!
Или вот ещё: два человека, созданные друг для друга — ссорятся. И расстаются. Потому что..

А почему, собственно? Почему мы теряем наших любимых, без которых не можем жить?
Потому что мы хотим быть.. здоровыми? Со здоровой моралью, здоровыми обидами, страхами, сомнениями.
Или ещё бредовей: наше сердце, словно Орфей, оглядывается вечно на глупое безумие мира, на мерзавцев, которые в похожей ситуации думали как-то похоже на чувства, например, мужчины, которого мы любим (уже эта строка — невыносимо больна: я пишу в третьем лице о себе, словно я умер или тайно подглядываю за собой в замочную скважину травки, да и кто это вечное «мы»? Словно мрачная секта миллионов людей, любит одного мужчину или одну женщину..
Может мы просто… все больны? Мир болен? Пора закрывать кавычку. Но.. страшно: кавычка порой, как улыбающаяся гильотина, падает на шею строки и мысли… вечно-незавершённой. Госпл..)

Уверен, что лет через 1000, некие ангелы в белых халатах, похожие на крылья, прилетят на землю и спросят воскресшего, выздоровевшего от жизни, человека, на руинах мира: ты почему расстался с любимым человеком? Почему не пошёл за любовью, которая выше жизни и человека?
И человек, краснея крыльями, словно ушами слона, выросшими у него за спиной, робко прошепчет: вот почему, милые ангелы — и протянет ангелу, цветочек обиды, или зелёный осколочек стёклышка страха, или веточку сомнения..
И сам устыдится этой чепухи, словно бы впервые поняв, что это безбожный абсурд.
И ангел скажет: веточка? Стёклышко? И из-за этого ты расстался с любимым человеком? Из-за этого вы, расстаётесь с любимыми? Вы, люди.. аутисты? Мрачная секта аутистов-дендрологов?

Роман начинается как у Кафки: спали в постели муж и жена, и вдруг к ним врываются санитары в белых халатах, в противогазах, и забирают полуголую жену. Увозят её в больницу..
Им не важно, больна она или нет. Жена пропадает.
Конечно, соблазнительно подставить на место этих апокалиптических санитаров — наши страхи, мораль, обиды, сомнения, эго…
Они же ни чем не отличаются от этих мрачных санитаров, не так ли? Только ещё.. апокалиптичнее.
А что же делает муж? Справившись с первым моментом изумления, он… ставит себе чайник.
Заметьте, чайник — то ещё инфернальное существо с хоботком, не хуже чем у санитаров в противогазах.

Муж отправляется искать жену в больницу. И начинается Одиссея нашего героя, превращающегося в грустного Орфея, ибо больница — это мрачный мир, как чёрная дыра, в которой искривляются время, пространство, и само вещество человека.
Не понятно, где заканчивается больница, и начинается мир: они плавно перетекают одно в другое, и проехав на лифте на пятый этаж, человек может выйти.. в сияющую облаками и травкой, природу.
Мужчина подозревает любимую, что она возможно устроила тайное свидание с кем-то: в больнице.

Более того, он нанимает детектива… но по какому-то недоразумению, им становится — он сам, но загадочный получеловек полужеребец, заставляет его искать не жену, а — фактически, себя же, и выдаёт ему чистые листы, чтобы он записывал в них всё-всё, говоря в них о себе — в третьем лице.
Абсурд? Как я уже говорил, мы слишком привыкли к этому безумному миру: человек стреляющий в человека — вот абсурд. Расставание влюблённых — вот верх абсурда. Человек, кушающий ночью курицу…
Ладно, согласен, с курицей я быть может и переборщил. Но чёрт побери! Есть курицу ночью!!
Слава богу, что у Абэ нет и слова о курице. Иначе бы меня понесло.. вдоль по матушке да по Миссисипи.

Во первых, в этом есть резон (я не про Миссисипи и не про прости господи, ночную курицу, которую её, к её же удивлению, едят: кстати, вот было бы здорово, если бы мы ели милых животных и они издавали бы звуки: едим крылышки куриные, и они робко так: не ешь меня… а как тебя зовут? Меня —  петух Василий.
Сразу станешь веганом!

Кушаешь авокадо, с ощущением безупречного алиби (на всякий случай, под кроватью), и авокадо… вдруг грустно мяукает), мы в ссорах, в обидах, страхах, словно бы думаем о себе в третьем лице, прыгаем как солнечные кенгуру (может в Австралии так называют солнечных зайчиков? Ах, хоть бы, хоть бы!), прыгаем со второго лица в третье, в четвёртое и обратно.. перепрыгивая через себя, через душу свою.
Я к тому, что главный герой, потерявший жену, быть может потерял.. себя?
Понятно, чайник, который он поставил на огонёк, после исчезновения жены, это абсурд и символ.. да и на шок можно списать.
Но… не хочется. Значит, какая то трещинка была в отношениях. Что сначала бросился не к жене, а — к чайнику, словно к любовнице.

Во вторых, загадочное существо, получеловек полужеребец — как по мне, это не просто абсурд ради абсурда, а вполне себе прозрачный символ.. лабиринта-больницы и кентавра.
Да, этот жеребец — директор больницы. Т.е. чудовище лечит людей. Превращая их… в себе подобных?
Конечно, тут Абэ дал таки японского перчика: этот жеребец страдает импотенцией и он мечтает стать настоящим жеребцом, в прямом смысле, и даже бегает на ипподроме на весёлых четвереньках (Абэ — напророчил квадроберов?).

Но это не абсурд, как мы знаем из нашего времени. Абсурд, когда этот жеребец убивает охранника больницы, который быть может что то знает об исчезновении жены нашего героя и отрезает от него нижнюю половину, с весьма приличным мужским достоинством и… мечтает переспать с тринадцатилетней дочкой этого охранника: т.е. мы видим мрачнейшие тени инцеста.

Эта милая девочка — больная, на 5 этаже. Она почти не может ходить: у неё кости превращаются в вату и тают, как облака на заре.
Ей нужен покой. У неё трагедия: папу разрубили на части, и пытаются её изнасиловать «мёртвым папой» (О Фрейд, как же ты рано умер и не дожил до этого романа! Ты бы сошёл с ума от счастья и застрелился бы из одуванчика), а мама.. а мама превратилась в одеяло. Из её кожи стала расти вата.
Конечно, есть соблазн запустить томиком Абэ в стену, и сказать перепуганному и навеки удивлённому коту: какого чёрта здесь происходит?!
А кот бы ответил: гав..

С другой стороны, читателю предлагают сыграть по правилам снов.
И тогда всё встаёт на места: мама превратилась в одеяло… видимо, не просто так. Где вы видели, чтобы в одеяло превращались просто так?
Но если вам в любви или в отношениях очень зябко, то, согласитесь.. вам хочется иногда превратиться в тёплое одеяло и накрыть своё озябшее сердце или судьбу.
Другими словами: внимательный читатель.. ладно, просто, читатель с разбитым сердцем, в итоге поймёт, что всё происходящее в романе, все его герои — суть единый распятый луч, распятый на цвета разных героев.
Т.е. все герои в романе — это образы жены и мужа.

И сексапильная секретарша, соблазняющая нашего мужа — это всё та же жена, как бы сказал Гегель — монада жены.
И этот чудовищный жеребец — это всё тот же муж.
И изнасилованная секретарша (охранником, которого убили), это всё та же жена, быть может… перенёсшая от мужа не насилие, в буквальном смысле, но боль души.
Давайте сознаемся: мы часто любим себя считать хорошими и добрыми. Но малейшие вылетевшее из нас слово, или воспоминание, или сомнение… может таким холодком и мраком ранить родное сердце, что мы будем пить с улыбкой, чай, искренне думая, что мы хорошие и «здоровые», а любимый наш человек, в далёкой и тёмной комнатке своего сердца, от боли превратится — в травку или в дождик: в постели.

Узнаем ли мы о том, что нечто в нас, тайно изнасиловало.. любимого нами человека? Или нашу любовь? Сердце?
Внимание к деталям: муж и жена — 5 лет в браке. На пятом этаже больницы, он встречает маленькую парализованную девочку, которую хотят изнасиловать.
Странно… он ищет жену, ревнует её то к одним, то к другим, бог знает что думает о ней, и даже выносит постыдный вердикт: а секретарша то.. красивей жены (значит, вина таки есть и есть от чего озябнуть сердцу жены и… пропасть), а сам… погружается в трепетную нежность к девочке, и, забыв о жене, спасает её, девочку, носится с ней, носит её на руках, беззащитную, милую, пахнущую как и жена — топлёным молочком (о мой смуглый ангел! тут я вспомнил тебя, и мои крылья, словно уши слона — покраснели).
Интересно, сколько читателей догадаются, что эта девочка — самая нежная и ранимая часть его жены?

Это уже мотив Набокова и его Приглашения на казнь: помните — Эммочку, нежное привидение Лолиты, которая по тайным тропкам выводила заключённого на свободу?
Давайте не забывать, что обижая любимого человека, мы причиняем боль — ребёнку: душе.
Вот было бы здорово, если бы в ссорах, люди вдруг превращались.. в детей! Буквально!
А ещё лучше — мерцали бы: вот ты ребёнок, а через миг — травка, а любимый — мотылёк, или росинка на травке, или кленовый лист, с самозабвением парашютиста падающего в карюю лужицу: падает в небо!

А ещё лучше.. после ссоры, в нежном примирительном сексе, что бы и пол наш мерцал, как солнечный зайчик, то перебегая по телу, мурашками рая, то ласково покидая его, превращаясь на миг — в дождик, в ласточку за окном.
Ах, славно было бы, о мой смуглый ангел, если бы в сексе с тобой… твой нежный пол, вдруг «вынырнул» у тебя на груди, или распустился бы нежнейшим цветком у тебя на ладошке, которой бы ты прильнула к моим губам, шепчущих тебе: прости меня, прости, прости…

На лл, всего три рецензии на этот роман, и все — дефективные. Больные, с оценкой — 3.
Моя то рецензия больна на голову, а то и больше: по самый хвост и крылья.
Просто обидно, когда нечто ненормальное и нежное, не такое как «все», фактически — произведение-лунатик, как иногда человек необычный, воспринимаются — ущербно, в штыки, а не сердцем.
Я так и вижу своим внутренним пятым глазом (господи! о мой смуглый ангел… вот бы в разлуке, влюблённые, что бы не сойти с ума, нежно бы умирали раз в неделю и становились — зрением любимого человека!
Вот бы я стал твоим милым зрением.. не важно: на кухне, в душе… в парке, в душе… я в душе уже говорил?), что многие читатели, интеллигентно будут морщиться, встречая на страницах романа, словно пьяные фонари-экзсгибиционисты (вот меня понесло, да? Но Абэ бы понравился мой образ), образы мастурбации.

То директор клиники мастурбирует в кровати, под записанные на кассету стоны женщин (тайно), то сексапильная секретарша, словно это верх галантности, предлагает мужу пропавшей жены… посмотреть как она мастурбирует: мол, это верх этикета в больнице.
Но как я уже говорил, не всё так просто. Внимательный и чуточку.. поддатый читатель, догадается, что, оказывается, навязчивый образ мастурбации в искусстве, может быть не грубым и пошлым, как, видимо, думают многие читающие этот роман, но нежным и ранимым, как.. как… эпилепсия светлячка в травке.
Ладно, со светлячком я перестарался. Зато смуглый ангел улыбнулся в Москве..
Я к тому, что навязчивые, как призраки, образы мастурбации в романе, играют важнейшую роль.

Как по мне, мастурбация вообще метафизически недооценена (только хотел вновь вспомнить о смуглом ангеле, но потом передумал, что бы не смущать его) и опошлена кретинами морали, а между тем это почти эдемическая попытка мыслить о любимом человеке — всем телом своим, словно и тело было когда то звёздной мыслью о вселенной и и любимом.
Что то я поплыл по Матушке Миссисипи, правда, мой смуглый ангел? Что то ты покраснела..
Так вот, как уже писал, секретарша — это монада жены. А значит её мысли о мастурбации, это телесная рефлексия озябшего сердца, которое говорит ночами само с собой.
Поработаю на полставки дешифровщиком текста Абэ: желание секретарши, что бы мужчина посмотрел как она мастурбирует, равна мысли жены, как бы говорящей: посмотри на мою боль и ночи без сна! Посмотри на моё озябшее и кровоточащее сердце!
А мастурбация директора клиники (монада мужа), это его диалог с собой, не обращающий внимания на озябшее сердце жены.

Сюда же, видимо, и образ жеребца.
Давайте сознаемся: мы все — больны. Мы порой ложно и мерзко стыдимся некой нормы ранимой и трагичной — мастурбации, например, и с высокомерием интеллигента, совершаем мрачнейшую и грязную мастурбацию на уровне… чувств: в обидах, гордыне, сомнениях.
Разве не об этом роман? Холод и равнодушие — вот болезнь. Если сердце любимого замерзает без тебя, а ты в это время «разговариваешь» с собой, с наслаждением, то это — болезнь, а может и гибель — любви, души.

Вы бы хотели жить в мире, где от вашей неземной нежности к любимому человеку, вдруг зимой распустилась бы.. сирень?
Или нашёлся стих Пушкина, неизвестный ранее, с именем вашего любимого человека?
Или просто, вы тоскуете по любимому человеку так самозабвенно, что цветок под ногами.. мяукнул от нежности?
О смуглый ангел, ты вновь улыбнулась? Чудесно...

Мы не знаем, что было между мужем и женой, и кто кого искал, в итоге, кто потерялся. Иногда теряется любовь… и самые отважные, словно Орфеи, идут её искать, в эту странную больницу — в мир и в творчество.
Любопытно, что Абэ, фактически набрёл на мысль Марины Цветаевой, которая в стихе своём — Ариадна, писала, что по голосу-нити, Тесей вышел из лабиринта, к любимой.
Голоса было два: творческие записки нашего героя, его расследование: эти записки, жеребец передавал жене (которую ищут!).

А сам возлюбленный Тесей, слушал голоса больницы и мира, напичканного прослушивающими устройствами: слышно было, что кто-то плачет в палате, кто-то ходит в туалет, шаги в ночи..
В этой больнице многие похищали женщин и мужчин — для свиданий. Тайных.
Так может не только муж был виноват к холоде, по отношению к жене, но и жена в чём-то была виновата?
Потому как именно сексуальная секретарша (как мы помним — монада жены), напичкала больницу и мир, подслушивающими устройствами.

Может это про недоверие? Может нам просто нужно слушать своё сердце, свою любовь, а не этот напрочь больной мир?
И тогда тайное свидание будет вновь назначено в белых палатах наших писем.
И из писем, или.. мира, души влюблённых, убегут, взявшись за руки, как дети из школы, в свободный мир любви и снов.
Может это и есть главный диагноз этому миру? В нём всё больное, всё… кроме любви.

Символом своего предприятия главный герой избирает жука, который всю свою жучиную жизнь, не двигаясь с места, питается собственными испражнениями – и это исчерпывающая, хотя и метафорическая, характеристика как предприятия, так и самого героя.

Роман «Вошедшие в ковчег» впервые был издан в 1984-м году и, помимо метафорической энтомологии, в нём нашёл отражение один из главных общемировых страхов как того, так и, увы, нашего времени – страх ядерной войны. Собственно, тот самый «ковчег» из названия (которое дословно переводится как «Ковчег "Сакура"») – это убежище, в котором главный герой намеревается укрыться от ядерного взрыва вместе с выбранными им товарищами; а пока война не началась, он просто живёт там один.

Главный герой вызывает одновременно жалость и брезгливость; он из тех людей, с которыми даже в одном помещении находиться неприятно, но и признаваться в этом неловко: да, крайне несимпатичный, да, у него явные проблемы с гигиеной, но в целом он безобидный и зла никому не причиняет. Ну, трёхнутый, в каком-то смысле даже отбитый, с калечной социализацией – но когда читаешь о его детстве, видишь, в каких условиях формировался его характер, понимаешь, что могло быть намного, намного хуже. Нормальную жизнь главный герой если и видел, то лишь со стороны и издали, но при этом вырос не агрессивным и не тупым (хотя и не умным). Судя по множеству разнообразных устройств и приспособлений, которыми он нашпиговал свой «ковчег», главный герой имеет явные способности к механике. Если бы не порождённая сверхстрахом сверхидея с убежищем, он мог бы успешно освоить рабочую специальность, жить в обществе и, не исключено, даже жениться (но из этого, конечно, книги не получилось бы).

Женщина – не только один из персонажей романа, но и вторая сверхидея главного героя. Он великовозрастный девственник и вроде как с этим смирился... пока не встретил женщину в короткой обтягивающей юбке. Эта женщина одним своим присутствием ставит под сомнение примат сверхидеи убежища, и наблюдать за тем, как главный герой пытается добиться от неё близости, могло бы быть забавно, если бы не способы, которые он использует. А способы эти – неосмысленное копирование чужого поведения. Вот увидел главный герой, как неглавный герой хлопнул женщину по заду, и решил, что о! с женщинами так и нужно. Результат слегка предсказуем.

И по тем же причинам – неумение общаться и понимать, неприспособленность к жизни в социуме – терпит крах такая красивая в теории идея ковчега, когда в убежище появляются новые обитатели. Главный герой – маргинал-одиночка, и он может сколько угодно считать себя рациональным и подготовленным к любой неожиданности, но по факту оказывается совершенно беспомощным перед другими людьми со своими идеями, устремлениями и недостатками (потому что недостатки есть не только у маргиналов-одиночек).

Центральным элементом убежища и сюжета, вокруг которого не только в переносном, но и в буквальном смысле крутится вся история, является уникальное устройство, которое персонажи называют унитазом и используют как унитаз. Это устройство подробно описано (ха-ха), поскольку оно довольно сильно отличается от того, что обычно представляют, прочитав слово «унитаз». Расположено оно в обширном помещении и ничем не огорожено, что не причиняет главному герою никаких неудобств, пока он живёт один. Хотя, в принципе, выставленный на всеобщее обозрение действующий унитаз сам по себе тянет на философскую концепцию, или, по меньшей мере, метафору. Конечно, отхожее место – необходимая часть человеческого жилища, но если, как главный герой, выстраивать вокруг унитаза всю свою жизнь, странно ожидать, что в ней произойдёт что-то хорошее.

Больница, даже самая комфортабельная и уютная (допустим, такие существуют), неизбежно порождает чувство тревоги и растерянности у всех, кто там не работает. Тревога может быть почти незаметна, растерянность можно преодолеть, задав пару вопросов в регистратуре, но всё равно больница – это такое место, где становится не по себе, даже если ты туда раз в год приходишь получить прививку от гриппа.

И с этой точки зрения место действия сюрреалистического романа Кобо Абэ «Тайное свидание» выбрано просто идеально. Больница – любая больница, даже привычная районная поликлиника – сюрреалистична по своей сути: это место, где теряют значение вещи, считающиеся важными в обыденной жизни, и на первый план выходят другие, те, о которых человек в норме даже не задумывается. В больнице меняется самый смысл понятия «интимность», а вместе с ним и характер человеческих взаимоотношений.

Поэтому, когда главный герой поехал в больницу разыскивать жену, которую увезли на скорой, меня совершенно не удивило отсутствие удивления с его стороны, несмотря на то, что абсурдность происходящего зашкаливает с самого начала. Оказавшись в больнице, подсознательно ожидаешь, что всё тебе будет непонятно, и доверяешь – поначалу, по крайней мере – людям в белых халатах, хотя прекрасно понимаешь, что надеть белый халат может любой человек. То есть, вообще любой.

Больница, в которой затерялись следы жены главного героя, огромна, буквально настоящий город со своими катакомбами, службами и населением, состоящим из больных и врачей (которых иногда трудно отличить друг от друга, а иногда – невозможно). Больные страдают болезнями наподобие таяния костей или извержения ваты, боюсь называть их сюрреалистичными, потому что я вообще боюсь болезней, а врачи применяют к ним соответствующие – как минимум, по степени абсурдности – медицинские практики.

Но даже больше, чем разнообразным и причудливым недугам, в этой больнице уделяют внимание сексу, или его отсутствию, или его наличию, или возможности его получить, или невозможности, или тем, что герои понимают под сексом, или тем, что не понимают (я сама уже не понимаю). Сосредоточенность насельников больницы на сексуальной стороне жизни уравновешивается эротизмом, измеряющимся отрицательными значениями, что вполне естественно – попробуйте представить себе сюрреалистичный секс (а лучше не пробуйте).

Главный герой, как Орфей в подземное царство, входит в этот больной безумный мир за своей Эвридикой, и чем дальше продвигаются его поиски, тем больше он теряет себя. Страшен не сам этот мир, а то, с какой лёгкостью обычный, нормальный человек становится его частью.

Шедевральная книга, мне безумно понравилось! Пожалуй, она достойна встать на одну с полку с "Женщиной в песках". Герои этой книги абсолютно мерзотны и отвратительны, все до единого! Главный герой - эталон мразотности, та самая незаметная, тихая тварь, которая ходит рядом тенью и замышляет всякое, только дай ей шанс получить над тобой власть - и она покажет себя во всей "красе". И благодаря этому за ним так интересно следить - просто не предполагаешь, что эта тварь вычудит в следующую минуту.
Сюжет потрясающий. Несколько раз по ходу повествования я решала, что всё - я разгадала персонажей и идею, дальше всё пойдёт по накатанной, и - бах! - меня бил по темечку очередной вот-это-поворот.
10 из 10, на кончиках пальцев, как говорится.

Прослушала "Вошедшие в ковчег".
Очень двойственное впечатление. Сильно, но неуютно. Может быть дело в том, что для меня это довольно необычная литература. Но мне кажется, что это все-таки особенность Кобо Абэ. Давным-давно прочла "Женщина в песках" и было почти такое же ощущение. Правда, мне тогда показалось все мрачно-премрачно и я дала себе слово больше такого не читать. И не читала.
Сейчас не мрачно (думаю, и тогда меня подавила не столько мрачность, сколько необычность и сила). Проблематика кажется немного устаревшей, относящейся к 70-80-м прошлого века, но тема-то вечная.

Главный герой, готовый отзываться на Крота, или даже Свинью, ищет людей, достойных с ним пережить конец света. В рамках повествования будет две основные локации: в первой будут найдены «достойные», в каком-то смысле сами навязавшиеся, а во второй знакомство (открытие тайн) и приключения (злоключения) в самом ковчеге. Ожидаются конфликты отцов и детей, а также борьба за власть, при этом гг окажется в неприятной щекотливой ситуации, похожей на винни-пуховскую, в то время как антагонистам понадобится то же самое устройство. Будет момент, напомнивший финал "Женщины в песках". Из интересного было узнать, что слово "сакура" омонимично "зазывале", как подставному покупателю. Ещё из фактов (не знаю, насколько правдивых):

"Тайное свидание" - на грани между Кобо Абэ, которого я могу понять, и им же, но совершенно для меня не усваиваемым. И, увы, довольно далеко от того, что я у автора действительно полюбила.

Посреди ночи жену главного героя увезла скорая. Почему? Кто ее вызвал? Где теперь жена? Это все в области туманного. Как и события в той самой лечебнице, куда супруга попала среди ночи. Мужчина-жеребец? О, да, есть, употребимо во всех смыслах. Исчезающая невинность? В наличии. Рядом ещё главный охранник, он же насильник, и секретарша-ревнивица. Все следят за всеми, разбирая то, что произошло, с отставанием в месяц по подробным записям (из которых невозможно установить хоть что-то) и заготавливая события на завтра. Среди этих лабиринтов сюжета и больничных коридоров не просто проникаешься мыслью, что здоровых нет, но и сам понемногу расходишься со своей кукушечкой.