Это было в Дахау

Прошли десятилетия.
Одна голландская газета обозвала меня вурдалаком за то, что я написал книгу об истории нацистских концлагерей. Меня обвинили в любви к покойникам.
Да, я любил многих погибших. Среди них мой отец. Я разыскал место, где он погиб, - лагерь смерти Флоссенбург, каменоломня Герсбрюк. Никто из окрестных жителей не мог сказать мне, где находится памятник. Через насколько часов поисков я увидел его на горе. Туда вела еле заметная тропа. Я решил повторить путь, которым шел мой отец с камнем на плече, подгоняемый плетьми, пинками и бранью. Не так-то просто было мне преодолеть этот путь после перенесенного инфаркта. Но я все-таки поднялся к памятнику, заросшему травой.
Каликст Миссоттен. Его довезли до Брюсселя. Ежедневно мне, прикованному к постели, говорили, что он поправляется. Но он был уже мертв. Я и не подозревал, что написал для него некролог, когда Фернанд Геверс попросил меня помочь ему составить текст речи на похоронах друга – участника движения Сопротивления. Только через несколько месяцев, когда стало известно о гибели дяди, мама решилась сообщить мне о смерти Каликста. Его отец стал регулярно навещать меня. Он со слезами рассказывал мне о своем единственном сыне. И я никогда не забуду его слова: «Лучше умереть, чем стать предателем родины».
Моя тетя погибла в Берген-Бельзене. Ее не отравили газом и не расстреляли. Она умерла обычной смертью заключенных – от голода.
Моя невеста попала под бомбежку на станции Амштеттен во время работы в команде узников Маутхаузена. Перебито плечо. Сломано четыре ребра. Семь переломов бедра. Ее нашел на другой день военнопленный-француз, убиравший трупы. Она держалась за руку своей мертвой подруги и, когда он пошевелил ее, застонала. На крестьянской повозке ее снова привезли в Маутхаузен. Там она несколько недель пролежала на соломе без всякой медицинской помощи. Солома вросла в тело. После освобождения лагеря ее отправили в Швейцарию, где она находилась до сентября, а затем в течение года лечилась в клинике в Нерейселе.
Мой дядя Йос с конца войны живет в инвалидном доме.
Погиб несгибаемый Луи Мертенс. И Жак Петере. И мой командир Густ Ваутерс. И кроткий Камиль ван Бален, успевший написать за свою недолгую жизнь две великолепные книги.
Вот какой ценой мы оплатили победу.

Хочешь я расскажу тебе историю Теофила Горальского?
– А кто это такой?
– Польский священник. Из какой-то деревни на востоке. Мне рассказал эту историю один из заключенных, тоже поляк.

– Сегодня твой праздник, церковный клоп. Когда-то жиды расправились с вашим учителем. Ты очень похож на него. Ты – копия Христа.
– Господи, прости его, ибо не ведает, что творит! – воскликнул Горальский.
– Мы сейчас повторим всю церемонию, поросячий проповедник. Разве не с бичевания начался праздник? Я воздам тебе то же, что и тому первому святому.
Он схватил колючую проволоку и начал бить ею бегущего Горальского. Тело Горальского и без того уже было покрыто гноящимися ранами после перенесенных пыток. На колючей проволоке оставались кровавые клочья мяса.
– Стой, вонючий поп! Нужно сделать все точно так же, как было тогда. Жиды, помнится, тоже принимали участие в этом.
И он погнал Горальского к группе евреев.
– Видите этого типа, иуды? Это – Христос. Он такой же жид, как и вы. А ну, плетите для него венец. Ведь вы же надели на него терновый венец, не так ли?
Ему робко ответили, что здесь нет терновника. Эсэсовец ударил нескольких заключенных колючей проволокой.
– А это что? Разве вы никогда не видели этого? Прежде жиды использовали терновник, потому что у них не хватило ума изобрести колючую проволоку. Ее изобрели мы. Чтобы выбить из вас глупость. Плетите венец!
Евреи сплели. Эсэсовец поставил Горальского на колени, ударив его сзади сапогом. Священник, покрытый кровью, гноем, потом, стоял на коленях. Он тяжело дышал. Но как только Горальский отдышался, он снова начал молиться. Евреям приказали проклинать его. Они повиновались. Им приказали надеть на него венец. Они надели. Эсэсовец закрепил его ударом своей резиновой дубинки. Евреям приказали плевать в Горальского. Они выполнили и это приказание. Голод, издевательства, пытки эсэсовцев сломили людей, у них уже не было сил сопротивляться.
Но силы Горальского не иссякли. Он сказал, что картина еще не полная.
– Христос нес свой крест,- сказал Горальский. – И язычники распяли его на кресте. Я тоже хочу нести свой крест и быть распятым.
Он получил крест – тяжелый бетонный столб на плечо. Тащить его было под силу только четверым. Ему приказали носить этот столб взад и вперед.