Печали американца

Выплесните мате. Спустите «Gitanes» в унитаз. Вообще: не пора ли бросить курить? Одолжите томик Кортасара начальнику, а клетчатый плед – кошкам, они оценят. Я опишу вам интерьер, самый подходящий для восприятия «Печалей американца». Это плацкартный вагон, желательно верхняя полка, а на нижней бушует дитя, которому меняют подгузник. Картину дополнят чайный стакан, дребезжащий в подстаканнике, станция Уторгош за окном и одеяло шерстяное летнее, решето решетом. Идеальное время – утро одиннадцатого сентября.

И безотчётное желание оглянуться на самом подходе к Уайт-стрит, когда она сказала дочери: - Давай напоследок посмотрим вокруг.

Так Лотова жена предлагала дочкам обернуться на красные башни родного Содома… Проблеме 9/11 Сири Хустведт посвятила удивительно толковые, здравые страницы, как бы цитирующие труд об отражении теракта в масс-медиа, которую создала главная героиня, профессор философии. Таких текстов в тексте несколько. Это и романы «великого американского прозаика с большой буквы П», покойного мужа философини, и семь его писем к возлюбленной, за которыми ведётся настоящая охота, и бесконечные истории болезни, и блокноты брата-психоаналитика, и особый язык иллюстраций соседки-художницы. Итак, вокруг пресловутых писем разворачивается детектив с мордобоем, кошмарная бабища вооружается двуручным зонтиком, и психоаналитик влюбляется в таинственную соседку (или в её пятилетнюю Эгги, у которой папа так уменьшился, что его совсем не видно, и спрятался в картонную коробку?) Всё это под аккомпанемент воспоминаний Давидсена-старшего, выбившегося из крестьян в учёные и оставившего потомкам в наследство страсть к гуманитарным наукам, пунктуальность и чисто норвежское упрямство. Я не переставала изумляться, как госпоже Хустведт удалось передать саму атмосферу крестьянских мемуаров: их жёсткую дотошность, лаконизм и то, что неуместно иронически зовётся «сермяжной правдой». Из послесловия выяснилось, что это настоящие мемуары покойного Л. Хустведта, отца писательницы. Вот бы издали целиком! В итоге «Печали американца», начавшиеся как зыбкий постмодернизм, книга о тех, кто создаёт книги о тех, кто создаёт книги, становятся на твёрдую, холодную, кишащую сусликами почву штата Миннесота. Понимаете, есть два вида искусства. Одно жеманно вякает устами «элитных» мальчишек-девчонок: «Идите на …., мама и папа!», питаясь при этом от щедрот пап и мам. Другое… другое способно выслушать. Ребёнка, гебефреника, врага, друга, старика в маразме. Даже родного отца.

- Но разве ты не умер, Pappa? - Конечно, умер, - сказал он, взяв мои руки в свои. –Эрик, сынок, теперь мы сможем видеться, вот так! Но только не по пятницам.

Есть книги, которые дают тебе намного больше, чем ты ожидаешь, и даже больше, чем заложено в их прямом содержании, а есть книги, которые, как вампиры, что-то забирают, вытягивают из тебя – немного счастья, немного личных воспоминаний, немного тебя самого. Есть книги, которые принимают тебя в свои распахнутые объятия и готовы позаботиться о твоём внутреннем мире, а есть такие, которые тебя отвергают, отсылая небрежным жестом к чему-то попроще. Есть книги, которые дружески протягивают тебе руку, рассказывая о том, чему бы ты хотел поучиться (но, конечно же, на чужом опыте), а есть такие, которые не пускают тебя в себя, как чужака, пытающегося проникнуть на их территорию, но не знающего тайного кода. А вот в книгах С. Хустведт есть сразу всё, и в процессе чтения объятия попеременно сменяются тисками, стремительный бег – ступором, непонимание – прозрением, личностный рост – самодеструкцией.

Несмотря на то, что сюжет «Печалей американца», в общем, простой и легко разбивается на смысловые линии, книгу не стоит сводить только к нему. Такие книги требуют какого-то иного чтения, каких-то иных психологических 5D-очков. Здесь даже имеет смысл не столько читать сам текст, сколько прислушиваться к его резонансу в своей душе, обнаруживать возможные связи и строить что-то своё. И тогда эффект получается насыщенным и полифоничным, как если бы ты смотрел на свои многочисленные отражения в бесконечной череде зеркал, по-разному отражающих общие для современного мира человеческие проблемы. Фактически, здесь дело даже не в самом сюжете (он всего лишь повод сказать нечто большее), а в его психологическом «сопровождении», которое читатель созидает сам.

Это очень современная книга, иллюстрирующая заброшенность человека в неподвластные ему обстоятельства, его одиночество в мире, в котором происходит много событий и в котором рядом с ним, но совершенно иначе, бьются пульсы других жизней. Все герои С. Хустведт переживают не лучшие времена и безнадёжно и жадно ищут опоры друг в друге, чтобы убедиться, что они есть, существуют, кому-то нужны и востребованы самой жизнью. Несколько поколений людей, в общем, страдают одинаково и мучаются одними и теми же проблемами собственной двойственности, непонимания чувств других, утратой смысловых ориентиров, страхом утраты близких, непереносимостью одиночества, боязнью случайностей, неверием в других, попытками обуздать собственные желания. И каждый видит себя в каждом.

Книга очень невротическая, ищущая в читателе разрядки собственного внутреннего напряжения. Самому её содержанию определенно нужен психоаналитик (или объект для отреагирования?), поэтому, наверное, не случайно главный герой – психиатр с аналитической практикой, – признаёт, что в работе с мистером Т. и мисс Л. у него опустились руки, и в поисках самопонимания обращается к собственному психоаналитику.

«Печали…» для меня заметно перекликались с «Что я любил», в них встречаются те же мотивы: трагическое творчество, болезненные привязанности, приверженность индивидуальным принципам и ценностям, амбивалентные поиски взаимопонимания и, конечно, любовь, любовь, любовь, которой всегда и всем не хватает. Всё это проскальзывает в воспоминаниях, рефлексиях, переживаниях героя, в документах, которые он читает, в разговорах, которые ведёт с сестрой, племянницей, квартирантками, любовницей, психоаналитиком, с самим собой и – мысленно – с отцом и дедом. Книга, как паутина, сплетена из слов, диалогов, апелляций друг к другу, что не может не рождать в читателе самодискурс.

А в конце как-то сами собой появляются вопросы: что есть жизнь, что в ней самое главное, зачем мы делаем то, что делаем, на что мы способны ради себя и других, где проходит граница между нами и другими, ради чего стоит жить, отринув свои печали… И эти вопросы вовсе не воспринимаются как праздные психоаналитические метафоры, над ними реально хочется подумать наедине с самим собой. Поэтому я думаю, что это книга для aged adults, и её вряд ли можно безоглядно рекомендовать тем, кто привык к облегченной стилистике литературы young adults. Наверное, не стоит и браться, эффект будет совсем не тот, на который можно рассчитывать, накопив опыт и начав немного понимать, как устроены люди и как устроена жизнь.

Не могу сказать, что мне понравился герой, сама я вряд ли выбрала бы для жизни мужчину с такими печалями, но я с готовностью бы вела длинные вечерние и особенно полуночные разговоры практически с каждым из персонажей, находя в них интересных собеседников. С. Хустведт определённо становится для меня одним из притягательных авторов, хотя мне кажется, своими книгами она решает свои собственные очень личные задачи.

Мисс Хустведт - не для приятного вечерка с пледом и чаем. Она заставляет человека Думать. Она заставила меня ощутить собственную умственную неполноценность, написав научные определения моим бзикам. Она заставила ощутить связь поколений, она вставила спички в мои глаза, показав, на что люди готовы ради мимолетного упоминания в желтой газете. Она рассказала о американцах во второй мировой войне, о эмигрантах в начале двадцатого века (правда этой же теме посвящен роман Уиллы Кэсер "Моя Антония"). Она принесла в мой список "запахов, которые я знаю" запах пепла, и страха смерти. Она рассказала о связи поколений, о том, что раньше мой отец просто не мог думать о том, о чем думаю я. О том, что дом, где жили три поколения требует очень бережного ремонта. О том, что человек - очень хрупкое создание, а мозг -хоть дело и темное, но уже давно исследован. И в ее Нью-Йорке можно сойти с ума. И мне стало жалко Эрика (от лица которого ведется повествование), он совсем забыл, что такое - просто погулять по парку и посмотреть на небо, женщины, мужчины, работа психоаналитика (ковыряние в чужих головах). И только заметки его отца напоминают ему, что была и другая жизнь - тяжелая, но по-своему счастливая. Когда на одну глобальную проблему накладывается другая и человек жил не думая о том кто виноват, а думал - что делать, раз ничего не изменить.