Последний мир

Первый опыт знакомства с автором.
Долго не могла привыкнуть к ритму повествования. Оно то уж слишком плавное, словно в тумане висит, то начинает резко ускорятся. И так без конца. Но книга оказалась стоящая!
Заря нашей эры, римлянин Котта покидает стольный город, чтобы в изгнании посетить поэта Овидия, - вот завязка романа и основное событие. Остальное - это соединение античного мира и мира конца 20 века (кино, телефоны, самолеты), ощущения от тех мест, где жил Овидий (он к тому времени уже почил), от людей, населяющих Томы (ныне это город Констанца в Румынии).
Соединение исторических и фантастических элементов делает повествование не только более ярким, но и запоминающимся.

Мне всегда казалось, что черноморское побережье, Крым, западный Кавказ - это рай земной. Там соленое море, там кипарисы, там никогда не бывает -20 С, там люди живут в шатких фанерных домиках и ловят креветок и мидий.

А вот для граждан Рима это был край географии, дикие, холодные земли, последняя точка империи, а дальше - только "варвары с дубинами". Признаюсь, при упоминании "варваров" мой славянофильский патриотизм и гордость за суровых северных предков скукожился до размеров грецкого орешка.

Вот и выслал имеператор Август поэта Овидия (уж непонятно за какие грехи) на далёкий скалистый берег городка Томы. Что находится, к стати, в современной Румынии и расположен гораааздо южнее того же Крыма. Но не стоит забывать, что в те времена подобные захолустные поселения были в прямом смысле позабыты и богами и людьми. Позади - непроходимые горы, впереди - бесконечное море. И корабли не заходят. И бежать некуда.

"Последний мир" - вот чем стал городок Томы для гениального Овидия.

Сюжет книги, казалось бы, прост: римлянин Котта от праздной скуки и любопытсства отправляется в последнее пристанище своего кумира, дабы разыскать того и востановить уничтоженную поэму "Метоморфозы". Но он попадает в замкнутый мирок со своими тайнами, негласными законами, со своими бедами и особой тягучей грустью. И ни следа Овидия.

По атмосфере роман безумно напиминает "Сто лет одиночества" Помните то ощущение медленного, неминуемого упадка и запустения? Ржавые ставни, прогнившие крыши, покрытые плесенью стены, и тупое, иступлённое отчаяние жителей. Полная безысходность голых нескончаемых скал, сухого солёного ветра с моря, заброшенных улиц и безсмысленной ежедневной работы. Есть здесь и жестокий мясник Тирей и его толстая запуганая жена Прокна, странный канатчик Ликаон, торговка Молва и её эпилептичный дурачёк-сын, рорждённый от проезжего шахтёра, молчаливая девушка Эхо, живущая в трущебе и отдающяяся всем желающим за еду, покалеченый воин Дит, тоскующий по родной Фрисландии.

И пусть вас не смущает, что реалии античного мира сочетаются с современными деталями. Да, у них есть еллектричество, фотографии, ездит раздолбаный автобус, приезжает киномеханик со свежими лентами. Всё это прекрасно сочетается. А, главное, даелает рассказ более живым, многопластовым. Избавляет его от нудотной репутации обычного художественного пересказа древнеримских исторических событий, которые навевают зачастую только зевоту. При этом автор не переходит грань, не выделывает типичные постмодерные выкрутасы. Так что не стоит опасаться появления биороботов и звездолётов.

Котта пытается отыскать ниточки, связующие городок с Овидием, но находит лишь... метаморфозы. Да, в этом романе много мифологизма. Но это не добрые волшебные превращения, не сказочные взмахи палочкой сердобольной феи. Потому что миф - это не сказка. Миф так же жесток, так же пресыщен страстями, трегедиями и одиночеством, как и жизнь. Другое дело, что в нём присутствует не только человеческое, но и божественное.

Мне кажется, что "последний мир" для каждого из нас, всечеловеческое чистилище это не черти со сковородками. Оно выглядит один в один, как Томы. Где в томной безысходности можно лишь созерцать бесцветное постоянство и невозможно ничего изменить. Только ждать своей личной, последней и спасительной метаморфозы.

В поисках ссыльного поэта Публия Овидия Назона и стремлении восстановить погибшую в огне рукопись Метаморфоз в причерноморский городок Томы приезжает римлянин Котта.

Однако, Томы не просто провинциальный вымирающий городок на краю великой Империи. Томы, как и все его обитатели, - то самое зыбкое место всевременья. Здесь воедино переплетаются события и эпохи. Жители здесь неспроста носят имена Овидиевых героев. Неспроста они и повторяют их судьбы-легенды. Томы есть Рим. Вечный, железный город. На котором в сущности никак не отражается ничего, что бы ни происходило во внешнем мире. Ни войны, ни потопы, ни смены правителей и политических режимов. Всё проходит и это пройдёт)

Котта приезжает отыскать поэта и его поэму, а находит нечто большее. Находит понимание смысла Метаморфоз. Главную метаморфозу - метаморфозу времени. Прошлого, которого не желает помнить настоящее , но которое тем не менее рождает будущее. Рождает для того единственно, чтобы будущее так же рассыпалось в прах прошлого.

Образный, вкусный язык. Завораживающие описания, в которые я проваливалась как в сон наяву. От некоторых сцен буквально бросало в дрожь. Это великолепно)

И вообще, я люблю подобную литературу так же, как мексиканские конфеты. То самое чувство, когда на фоне общей приторно-сладкой позитивной психологии вкручивающей громогласно в режиме нон-стоп тебе в уши свои жизнерадостные лозунги, ты выезжаешь куда-то где срубы брошенных развалившихся изб сплошь чёрны от влажной скользкой плесени, где влачат ещё как-то своё жалкое вечно пьяное существование пара- тройка непонятно мужчин даже или женщин. И не думаешь при этом удивляться, на что же это они тут живут. И что им-то вполне себе так нормально. Да и тебе, собственно, ни к чему это знать и чем-то интересоваться. Ты добредаешь до старицы. Смотришь куда-то между вечеряющим фиолетовым небом и стоячей водой и вдыхаешь с упоением этот кислый аромат декаданса под мерный комариный писк. И осознаёшь, что в масштабах Вселенной все вот эти вот "встань и иди, делай, решай, жизнь прекрасна" - такая чушь. Всё тлен, ну))

Есть единственная на свете империя, которая пребудет до Страшного суда. Именно так в средние века судили о Вечном Риме, и именно таков Рим в романе Кристофа Рансмайра. Вечный. Торжествующий над самой историей. Преспокойно себе уживающийся с автобусами и фотоаппаратами. Да и в самом деле, что-то поменялось в Риме за две тысячи лет? Те же скандалы, политические интриги, сенсации. А уж в таких забытых всеми местах, как Томы, и вовсе можно заснуть и проснуться через пару тысячелетий - и услышать те же сплетни о жене мясника.
Между вечным городом Римом и железным городом Томы разыгрывается вневременная драма поэта, оказавшегося в конфликте с властью.

Прозванье его, видимо, и впрямь мудреное, потому что и римляне, и жители Том называют его попросту Назон, в смысле, Носач.
А что же он натворил такого, чтобы оказаться на задворках империи? У Кристофа Рансмайра своя версия, предельно экзотичная. Ну, то есть, конечно, Овидий здесь умудрился произнести славословие императору, не поклонившись предварительно. И хотя император этот акт гражданского неповиновения проспал, у него есть чиновники, мастера доносить до "самого", что такого совершил данный поэт, а равно знатоки императорской воли, способные вялый взмах августовой руки превратить в казнь, заключение или ссылку. А Август, между прочим, просто разозлился на чиновника, потому что ему мешали любоваться носорогом.
Но вообще-то дело не в том неслучившемся поклоне, а вовсе даже в крамольной поэме. И нет, это не та поэма, о которой обычно думали в этом контексте разные авторы, включая и Пушкина. Никакой "науки страсти нежной". Самое оппозиционное произведение Овидия, оказывается, - "Метаморфозы". Видите ли, идеология империи предполагает стабильность. А тут всякие превращения, изменения... В общем, крамола. Постепенно в ее наличии убеждают себя и власти, и радикалы-подпольщики.
И ради этих самых "Метаморфоз" скромный римский интеллигент отправляется искать Овидия в Томах.
Находит он, кажется, больше, чем собирался. Потому что в Томах "Метаморфозы" повсюду: на киноэкране, на гобеленах ткачихи Арахны, в ночных кошмарах, да и просто на пыльных уличках городка, населенного их персонажами.
Эффект довольно жуткий. Когда определенные подробности переданы возвышенным гекзаметром, их и воспринимаешь отстраненно. Но если их же изложить в стиле этакого глючного реализма, пробирает.

Если вкратце охарактеризовать "Последний мир", можно сказать, что Рансмайр добавил (или попытался добавить) к поэме Овидия еще одну историю, еще одну, бесконечную метаморфозу, саму суть метаморфозы. И сделал ее центром самого Овидия. И в этом плане неважно, сколько правды в истории изгнания Овидия из Рима, насколько мир, описанный в романе, соответствует реальному Риму. Нет, мало что соответствует, и это совершенно неважно, потому что суть романа заключается в мифе, а не в истории. Поэтому ничего удивительного в том, как причудливо и при этом гармонично античность и современность вплетаются друг в друга, расплавляясь при этом в мифе. Этот последний мир существует нигде и никогда и при этом везде и всегда. Поэтому римский принципат и современность, Рим и Томы одновременно существуют и не существуют, растворяясь в мифологических пространстве и времени, теряя знакомые исторические и географические очертания.

Сами Томы кое в чем напоминают жилище Фамы, Молвы, каким его описывает Овидий в своих "Метаморфозах":
Есть посредине всего, между морем, сушей и небом,
Некое место, оно — пограничье трехчастного мира.
Все, что ни есть, будь оно и в далеких пределах, оттуда
Видно, все голоса человечьи ушей достигают.
Там госпожою — Молва; избрала себе дом на вершине;
Входов устроила там без числа и хоромы; прихожих
Тысячу; в доме нигде не замкнула прохода дверями;
Ночью и днем он открыт, — и весь-то из меди звучащей:
Весь он гудит, разнося звук всякий и все повторяя.
Нет тишины в нем нигде, нигде никакого покоя,
Все же и крика там нет, — лишь негромкий слышится шепот.
Ропот подобный у волн морского прибоя, коль слушать
Издали; так в небесах, когда загрохочет Юпитер
В сумрачных тучах, звучат последние грома раскаты.
В атриях — толпы. Идут и уходят воздушные сонмы.
Смешаны с верными, там облыжных тысячи слухов
Ходят; делиться спешат с другими неверною молвью,
Уши людские своей болтовнею пустой наполняют.
Те переносят рассказ, разрастается мера неправды;
Каждый, услышав, еще от себя прибавляет рассказчик.
Бродит Доверчивость там; дерзновенное там Заблужденье,
Тщетная Радость живет и уныния полные Страхи;
Там же ползучий Раздор, неизвестно кем поднятый Ропот.
Там обитая, Молва все видит, что в небе творится,
На море и на земле, — все в мире ей надобно вызнать!

В этих Томах времена года неузнаваемо изменились; мир настолько далек от этого места, заключенного между горами, морем и небом, что он не воспринимается реальным даже теми, кто прибыл оттуда. Из этого места практически невозможно выбраться и невозможно сохранить память такой, какой она была в момент прибытия. На глазах у всех происходят чудеса, но они принимаются без удивления. Все, что рассказано в качестве историй, происходит в виде кинофильма, или же неминуемо произойдет в самих Томах. В Томах, где все являются чужаками, носящими говорящие имена, а заговорить их заставит Назон. Миф создает Томы, а Томы - миф.
Сам Назон уже в воспоминаниях Котты времен пребывания в Риме обретает черты легенды, не просто поэта, а чего-то большего, не-человека. А дальше, в обрывках воспоминаний, которые находит в Томах Котта, он наделен отчетливыми чертами мага или колдуна. Он, по словам Эхо, вычитывал свои истории в огне. А грек Пифагор Самосский, его слуга, записывал его речи на лоскутках ткани, напоминающих колдовские заговоры и заклинания, вплетая их в пирамидки из камня, чертил буквами на обломках скал. Назон делает весь окружающий его мир своей историей, а себя частью этой истории. Но при этом и само место делает его своим рассказчиком, само место превращает фантазию в реальность, устанавливает соответствие между именем и сущностью (Арахна - ткачиха - будущая паучиха, Ликаон - волк и т.д., все как в мифах. Хотя именно связь между именем и сущностью у Рансмайра не сильно подчеркнута).
Кто знает, обманное видение Котты у затухающей печки (очага) не было ли мигом метаморфозы? Когда поэт и слуга (философ) обратились в дерево и камень.

Под конец книги законы мифа окончательно одерживают победу над человеческой логикой, которой руководствовался поначалу Котта, и ему остается лишь одно - согласно заповеди Дельфийского оракула познать себя, отыскать, какую роль в этом неизбежном превращении отвел ему Назон, или механизм мифа, запущенный Назоном. Искать не Назона, не его сгоревшее произведение, а себя, свое место в этом последнем мире, в котором ничто не является конечным.

Мне очень понравился язык Рансмайра, его стиль. Но что касается смысла, я испытала легкое разочарование, мне не хватило недосказанности и безграничности, которые ожидаешь от мифа. В определенный момент все становится предсказуемым, неуклонно следующим четко очерченным законам. Этот роман часто сравнивают с Маркесовским "Сто лет одиночества" и недаром, но "Последнему миру" определенно не хватает Маркесовской масштабности и непредсказуемости. И, пожалуй, человечности. При всей своей архетипичности герои Маркеса и развитие сюжета у него ни на миг не дают забыть о том, что это живые люди, им сопереживаешь и волнуешься за них. У Рансмайра все герои остаются героями мифов, историю которых знаешь заранее. Их не воспринимаешь в качестве людей, с которыми что-то происходит здесь и сейчас.

В общем, могу сказать, что для меня чтение этой книги было занимательной игрой для ума, но никак не для чувств.

История, похожая на сон, приснившийся после прочтения знаменитых "Метаморфоз" Овидия. И при этом неважно, читали ли вы эти самые волшебные "Метаморфозы" совсем недавно, очень давно или вообще еще не читали (зато теперь обязательно захотите прочесть).

Метаморфозы могут быть разными - вчерашний кумир становится политическим изгнанником, почитатели превращаются в хулителей, друзья - во врагов, родной город - в полузабытое воспоминание, события двухтысячелетней давности в новейшую историю. А место ссылки постепенно трансформируется в новую реальность, связанную с прежней, привычной, обычной только фантазией одного человека - Автора с большой исторической буквы.

"Последний мир" - это очень удачная попытка вписать в быт людей, живших на пороге между "до нашей эры" и "нашей эры, технологичные предметы 19-21 веков, а мифических персонажей поселить в реально существовавший небольшой городок на побережье Черного моря. И читатель в очередной раз убеждается, что, по сути, за две тысячи лет мало что изменилось в человеческой природе, и с изумлением обнаруживает, с какой легкостью обыденная жизнь превращается в легенду, миф, сказку (пусть даже очень страшную, которую не стоит рассказывать на ночь).

Для этой книги надо, чтобы рецензии писали люди интеллигентные, интеллектуальные. Просто читавшие Овидия, на худой конец.
А я так и не стал ни интеллигентом, ни интеллектуалом. И никогда в сознательном состоянии не думал об Овидии иначе, как... да ладно, вообще никак не думал.
Эта книга похожа на полупрозрачное матовое стекло, из-под которого неяркими акварельными мазками проступают бледно-голубые и зеленые тени.
Она оторвана от реальности, любой реальности. Она и не должна ей принадлежать. Она - живая идея, переплетенная с несуществующим Причерноморьем нитями гобеленов глухонемой ткачихи Арахны.
А вот идея чего? Я не знаю. Это глубже оживших мифов и поисков исчезнувшего Овидия.
Это атмосфера. Тлена, обветшалости и серой бесконечности череды дней. Когда происходящее снаружи отражает то, что происходит внутри. Когда происходящее внутри и снаружи сложно описать несколькими конкретными словами.
Но в моем исполнении это уже тянет на синдром поиска скрытого смысла. С тем только отличием, что он здесь точно есть. И я как собака - не могу о нем сказать, но немного смог его почувствовать.

Уж не знаю, правильным или, наоборот, наглым было читать книгу о римлянине Овидии в Афинах. Но хотелось чего-то связанного с древней историей и мифологией. Правда, тут и от собственно Овидия осталось немного. Но величие древней культуры, которую сейчас пытаются понемногу реставрировать и восстанавливать, поражает. Как и то, что она, спустя столетия, продолжает так влиять на умы писателей, что они создают что-то своё на ее базе.

Не скажу, что я в восторге от книги. Все же слишком тягуче, слишком многослойно, без лёгкости, без напевности гекзаметра. Книга кажется не чередой живых картин, а обломками тяжёлых каменных статуй.

Да и отсутствие оригинального сюжета, а вообще даже безсюжетность, пересказ, трансформация историй, - не то, что цепляет. Разве что того, кому интересно искать связи с первоисточниками.

Хотя, конечно, книга из тех, что прочитаны в правильном месте в правильное время.