Light in August

Вот ведь что самое удивительное: некоторые люди думают, что зарабатывать или добывать деньги - это такая игра, где никаких правил нет.

Если человек бежит от пистолета или на пистолет, ему тоже некогда рассуждать, как это называется - трусостью или храбростью.

Человек делает, порождает несравненно больше того, что может или должен вынести. Вот так он и узнает, что может вынести все. Вот в чем дело. Это и ужасно. Что он может вынести все, все.

Он думал об этом, тихо изумляясь: продолжению, несметным повторам - ибо все, что когда-либо было, было таким же, как все, что будет, ибо будет и было завтра будут - одно и то же.

Это чёрная кровь вынесла его за черту человеческой помощи, вынесла в самозабвенном восторге из чёрных дебрей, где жизнь кончается раньше, чем остановилось сердце, а смерть — утоление жажды.

...в руках рассудительного человека трус, при всех его несовершенствах, может оказаться довольно полезным - для всех, кроме себя.

Ему кажется, что он и сейчас слышит запах дождя, октябрьской земли в ее печальной сырости, последний всплеск упрямого умирающего лета, когда осень предвестием полусмерти нагрянет на него.

Вы мне скажете, что впервые узнали любовь; а я вам скажу, что вы узнали надежду. И только; надежду. Предмет безразличен - для надежды и даже для вас.

... «Не буду. Не буду. Я купил непричастность». Уже – почти звучащими словами: настойчиво повторяет, оправдывает: «Я заплатил за это. Не торговался. Никто не посмеет это сказать. Я хотел лишь покоя; я уплатил их цену, не торговался».

Казалось, [он] не морил, не разлагал ее исподволь безжалостный фанатик-муж, превращая в нечто чуждое даже своим намерениям и ее разумению, а упрямо расплющивал ее, как ковкий, податливый металл, все тоньше и тоньше – в бесплотность немых надежд и неисполненных желаний, серых и тусклых, как зола.

Батьківська кров ненавидить з любов'ю й гордістю, а материнська кров з ненавистю любить і терпить

Колесо вращается. Оно вертится стремительно, пропадая, не двигаясь с места, словно раскрученное этим последним потоком, который вырвался из него, опустошив его тело, -- и теперь, сделавшись легче забытого листа, ничтожнее плавучего сора, опростанное и застывшее, оно сникло в окне, опустив на подоконник, лишенный плотности, руки, лишенные веса: настала пора для "Пора".

(...), и тихо думал, что рай, несомненно, должен быть схож видом и цветом с той деревушкой, пригорком, домом, о которых верующий говорит: "Это мое родное".

-- Так стоит ли удивляться, что этот мир населен преимущественно мертвыми? Конечно, когда Бог глядит на их потомство, Ему не претит делиться Своим с нами.

Он верил со спокойной радостью, что если есть на свете убежище, то это церковь.

Негритянка, рабыня. Она уехала рабыней; рабыней и вернулась в 66-м году, только пешком -- громадная женщина, на чьем лице запечатлелись одновременно гневливость и спокойствие: маска черной трагедии между эпизодами.

Он действовал быстро; мысли же текли неторопливо. Теперь он понял -- почему. Теперь он понял, что неспроста мысли текли плавно и неторопливо: так разливают по морю жир, когда разыгрывается шторм.

Невидимый хозяин издавал глубокий храп. В нем слышалась полная и окончательная капитуляция. Не изнеможение, а именно капитуляция, словно он разжал кулак, где собраны вместе гордость, надежда, страх и тщеславие-сила, позволяющая человеку держаться либо за поражение, либо за победу -- сила, в которой и заключается Я ЕСТЬ и отказ от которой чаще всего оборачивается смертью.

-- Помнится, я вам раз говорил, что быть хорошим -- даром не дается, так же, как быть плохим; за это тоже надо платить.