The Book Thief

Как оказалось, в тот день Ильза Герман подарила Лизель Мемингер не только книгу. Она подарила ей повод сидеть в подвале — ее любимом месте: сначала из-за Папы, потом из-за Макса. Подарила причину записывать собственные слова и помнить, что они к тому же ее оживили.
«Не наказывай себя», — снова слышала девочка ее голос, но будет и наказание, и боль, но будет и счастье. Вот что значит — писать.

...плевалась фрау Хольцапфель еще и добросовестно.Никогда не манкировала обязанностью харкнуть и сказать "Свинья!", проходя мимо двери дома номер 33.

Ну да, я грубый. Испортил концовку — не только всей истории, но и этой вот её части. Преподнес вам два события заранее — потому что нет мне особого интереса нагнетать загадочность. Загадочность скучная. И утомляет. Я знаю, что происходит, и вы тоже.

Когда смерть меня схватит, поклялся тогда мальчик, она почувствует у себя на роже мой кулак.

По-моему, людям нравится немного полюбоваться разрушением. Песочные замки, карточные домики - с этого и начинают.

От лица Смерти:
Я смотрел, как небо становилось из серебряного серым, потом — цвета дождя. Даже облака старались смотреть в другую сторону.
Иногда я брался представлять, как все выглядит над облаками, без вопросов зная, что солнце светловолосо, а бескрайняя атмосфера — гигантский синий глаз.

Они были французы, они были евреи, они были вы.

«Есть вещи выше мелких ссор.»

Жить.
Жить на свете.
А расплата - муки совести и стыда.

Жалок человек, который может стоять в сторонке, сложа руки, когда вся нация выбрасывает мусор и идет к величию.

Она здорово умела злобстовать. Вообще-то можно сказать, что лицо Розы Хуберман украшала непроходящая злоба. Именно от этого появились морщины на ее физиономии

...и тут молодой человек наскреб и подал через темноту свой голос...

В "Песне во тьме" была такая глава - "Усталые сердца". Романтичная девушка дала клятву верности молодому человеку, но тот, оказалось, удрал с ее лучшей подругой. Лизель точно помнила, что это была глава тринадцать. "Мое сердце так устало", - сказала та девушка. Она сидела в часовне и писала в дневник. Нет, думала Лизель, пока они шли. Это мое сердце устало. В тринадцать лет сердцу так не бывает.

Люди, замечают краски дня только при рождении и угасании...

У него был ветер в волосах и туман в глазах.

Теперь всякий раз по дороге в школу и из нее Лизель высматривала выброшенные вещи, которые могли бы оказаться ценными для умирающего. Сначала она удивлялась, отчего это так важно. Как столь очевидно бесполезное может кого-нибудь утешить? Ленточка в сточной канаве. Сосновая шишка на дороге. Пуговица, нечаянно подкатившаяся к стене школьного класса. Плоский круглый камень с берега реки. Во всяком случае, они показывали, что ей не все равно.

Ему было 24, но он ещё не разучился фантазировать.

Представьте себе, каково улыбаться, получив пощечину. Теперь представьте, каково это двадцать четыре часа в сутки.
Вот это и было оно — прятать еврея.

«Передний солдат не заметил хлеба — он не был голоден, — а вот передний еврей заметил».