Зеленые берега

В общем история такая. Стареющий творческий человек, своего рода Леонардо нашего времени, одаренный всеми возможными талантами и все на уровне "для вечности" - тут он вам и поэт, и прозаик, и художник, спасибо что хоть не танцует, внезапно впал в истерический романтизм и влюбился в какой то призрак прошлого. Несмотря на наличие любящей его женщины - причем необычайно красивой женщины, что подтверждают даже случайные зрители - он создал себе образ недоступной прекрасной дамы из каких то полунамеков - тут вам и строгий высокий воротничок, и соболиная шапочка, и золотистые кудри, ах-ах - и напичкал его доморощенным мистицизмом. Вот дескать он перемещается к ней сквозь слои времени, вот она к нему вдруг звонит из 1908 в 1983, вот он сегодня стоит у её могилы, а завтра уже с нею на извозчике катит по питейным заведениям, да вот только с одной стороны завтра, а с другой - три четверти века назад. Однако ее призрачность и удивительный парадокс перемещений не мешает ему шпилить эту таинственную красавицу, крутить с ней роман и бегать на свидания то в дореволюционный Петербург то в Ялту, то куда ещё.

А ту самую красивую живую и теплую женщину он ещё с интересом препаратора разбирает на куски - мол тут хороша а тут не очень, не достаточно, почти идеальна. Сам то, "бородатый и уже немолодой субъект", небогат, живёт с мамой, непечатается толком, ведь его не понимают редакторы, он же пишет для вечности - в общем творец в худшем из возможных значений, а туда же, мозги влюбленной в него дуре-красавице полощет, три года как обещал жениться и все тянет, сам не зная почему (да потому что все мечтает о том что снизойдёт из глубины веков чудесное создание, да возьмёт его очищенным от всей кожуры и бороды в свои руки в шелковых перчаточках да и полюбит непонятно за что, и вдохнет в него талант как муза да и будет смотреть на него с обожаением не три часа, как он скрупулёзно подсчитал, восхищалась им его Настасья, а так чтобы вот все время,чтобы он понимал, что его художественные пришептывания и творческие высеры вообще кому то нужны).

И ну конечно, эта волшебная баба, эта чудо-женщина, вот она то его оценит.

"Но мне нравятся ваши стихи. Мне безумно нравятся ваши стихи. Случайно купила у букиниста ваш сборничек за двугривенный, полистала и разволновалась. Ничего похожего никогда, нигде, ни у кого… Вы небось и сами не знаете, кто вы такой! Вам когда-нибудь говорили, кто вы такой? Послала письмо в издательство. Мне ответили. Сообщили ваш адрес и номер вашего телефона. А в книжке есть ваша фотография. Вы не только талантливы, но еще и красивы!"

Вот она то поймет и его талант и его внутреннюю душевную красоту и его ум и все время не замолкая будет говорить только о нем, о нем, великолепном, талантливейшем, прекраснейшем, умнейшем! Будет лепетать восхваления ему не изредка, как непонимающее его величие простые женщины, а только о нем и будет говорить, лишь бы выразить свое восхищение им.

Все вокруг ниже его, все даже рядом не стояли с его талантом. Коллеги по творческой профессии для него даже не достойны имён: проще обохнать их как "Просто знакомый литератор" и "Ещё один знакомый литератор" да так и передавать их диалоги, словно обезличенные заявления картонных фигур.

Даже сверкающая звезда, эта тень из прошлого, впечатляющая всех своим голосом певица Ксения Брянская, даже она, понимаете ли недостаточно хороша для нашего доморощенного супергероя. Он, придумав ее сам (ну или допустим, переместившись в прошлое к ней) позволяет себе ее покровительственно поучать:

"В своем жанре ты выше всех похвал. Ты уникальна. Ты просто чудо. Но само твое дело с изъянцем, сам жанр чуточку легкомыслен, легковесен и от большого полноценного искусства стоит на некотором расстоянии. Ты даришь публике то, что ей хорошо понятно, то, чего она ждет, то, что она предвкушает, заранее облизываясь. Ты доставляешь ей почти чувственное удовольствие, ты развлекаешь ее, ты делаешь ее будничное существование более уютным. А искусство подлинное вырывает человека из привычности земного бытия и погружает его в мир непривычный, в мир великих страстей, высоких помыслов и возвышенной красоты. Это искусство дарит нам радости, которым нет цены. Оно не стареет и не умирает. Оно вечно."

Ну коне-е-ечно, только наш стареющий поэт один верный служитель искусства, никому напрочь не нужный в своем оригинальничаньи. А все остальные так, в лучшем случае могут рядом постоять.

Бесит, бесит, это кобелиное, наглое, балованное превосходство, ничего на самом деле под собой не имеющее, кроме любви престарелой мамочки да терпения влюбляющтхся в этот павлиний хвост презрения и хвастовства женщин.

С какой то болезненной извращенностью этот токсичный недотворец выбирает себе великолепных женщин, а потом старательно низводит их в своих глазах - и, главное, в их самовопсприятии. Показательно, что ровно после указанного эпизода с поучениями от никому не нужного стихоплета популярной профессиональной певице, он начинает завет ее больше не Ксенией, а Ксюшей. И пусть в больном воображении главного героя она сама попросила его придумать ей ласковое имя, но и сама же указала, что этот вариант ей кажется "по-крестьянски простоватым". Ровно также существующую в его реальной, или, допустим, современной жизни красавицу Анастасию, он с первых строк зовёт простецкой и анахроничной Настасьей, даже на уровне имён низводя обеих женщин до низшего сословия. Конечно, что может быть проще, чем поучать содержащую тебя бабу (а упоминание о том, что Ксения покупает картины нашего человека возрождения едва заметно, хотя иначе откуда бы взялись те деньги, которые он бездумно швыряет в ресторанах в девятьсот восьмом? А потом жаловаться, что она, дескать, "неудобная женщина". Тьфу.

Нашему герою конечно мало одной воображаемой любови: на фоне мелькает по-прежнему верная, но банальная в своей реальности Настасья, но этого тоже мало. И вот, ровно посередине книги он выдумывает себе новую героиню, в которую, оказывается, влюблен уже давно. Поэкспериментировав с началом века (всего то 75 лет отмотав), он решает не мелочиться, и фантазийно телепортируется в Древний Египет, прямиком к царице Хатшепсут. Но эта игра не привлекает его надолго - а вот история Ксении, воображенная им в его поэтическом пароксизме, плавно двигается к финалу. Нафантазировав себе трагедию, герой погружается в пучину придуманного страдания, доведя себя до полного сумасшествия. Его фантазии престарелого импотента о влюбленных в него женщинах становятся уже попросту смешными, герой накручивает вокруг себя кокон из самовосхваления и анекдотических иллюзий, а параллельно разворачивает прямо таки детективную историю в духе раннего романтизма - с призраками прошлого, обречённым любовниками и внезапными смертями.

Самое противное в книге - это он сам, этот жалкий, душный, стареющий поэтишкая возомнивший себя записным ловеласом, покорителем женских сердец и вершителем судеб, но даже в мечтах своих неспособный на решительные действия, а оттого окончательно запутавшийся в фантазиях. Его отношение к окружающим, особенно к женщинам - совершенно потребительское, он на самом деле вовсе не заинтересован в них, как в людях, а воспринимает какими то объектами, словно бы куклами в которые он, престарелый ребенок, может с удовольствием поиграть. Предельно эгоистическая, эта история и обрывается когда кончается дурацкая игра.

Петербург — место мистическое; вообще, неизвестно, существует ли город на самом деле. И сколько сейчас там на городских часах. И по каким законом течет время. Поэтому и случилось в таком городе чудесное происшествие: встретились влюбленные из разных времен и почти не расставались целый год. Роман «Зеленые берега» — о любви, и любви великой. И о смерти, как всегда, внезапной. Похоже, автор пишет о себе, ничего не придумывая: поэт, что с него взять. Со временем всегда все сложно, а пространство — вот оно, перед глазами; многие видели красивые фотографии с дворцами и парками. И описания города у Алексеева хороши, да это и есть его основная профессия, архитектура, ею он живет; стихами мало что заработаешь.

Роман многослойный, написан тщательно. Скорее всего, без надежды опубликовать когда-либо, такие времена случаются. Это придает дополнительные силы, за текст ни перед кем не надо отчитываться и оправдываться. Проза переходит в свободный стих разной плотности. Есть и краткое, но тонкое рассуждение о том, как писать романы. Временами в романе проявляется атмосфера Достоевского и Гоголя. Книга местами ироничная, но добрая: обычно авторы, подбирающие точные эпитеты и строящие не совсем простые метафоры, бывают злее. Хотя собственно верлибры Геннадия Алексеева, конечно, более суровые.

Со знанием материала описаны архитектура, атмосфера и быт начала и конца века прошлого. И есть еще несколько слоев, каждый читатель заметит то, что ему интересно и известно. Женщина-фараон Хатшепсут. Филодендрон — домашнее растение-мужегон. Есть слой символический. Официально в подземном царстве Аида протекают пять рек, одна другой страшнее, Ахерон, Коцит, Лета, Стикс и Флегетон. Выпившие из Леты забывают все земное. В некоторых поздних учениях упоминается и шестая река — Мнемозина, вода из нее дарит всезнание и бесконечную память. Но мало кого подпускали к берегу реки.

«…Будто стоим мы с вами над красивой рекой с высокими зелеными берегами. Река неширокая, но видно, что глубокая, — отмелей нет, камыши у берегов не растут, и вода такая темная, тихая…»

Герои романа были у реки бесконечной памяти. Какая разница, во сне, не во сне. Зеленый цвет — символ жизни. Поэтому и «Зеленые берега».

«…Это очень смешная речка. У нее нет устья, она никуда не впадает. И она никуда не течет. Она неподвижна…»

Вообще, роман требует развернутой рецензии, он из таких.

«— А далеко ли течет эта речка? / — Нет, недалеко. Еще километра полтора, и конец. / — А что же там, в конце? / — А вот увидите!»

"Как много в мире сумасшедших они встречаются повсюду от них нигде не уберечься и никуда не убежать" (Г. Алексеев)

От наваждения никуда не убежать. Оно вгрызается в мозг, смачно хрустит логикой и, словно самый жестокий вирус, провоцирует озноб. Просыпаешься с застрявшей в сознании мыслью и засыпаешь, прокручивая пластинку граммафона в своей голове. Никуда от себя не спрятаться, никуда не убежать, никто не поможет. Время. Возможно. Правда не всегда, но вдруг оно немного облегчит лихорадку.

У Алексеева время – Предатель. Оно решило сыграть в свою игру, продлевая мучения героя, растягивая пытку наваждения. Оно пишет сюжет самостоятельно, прыгая через пласты линейного течения, нарушая свои же собственные законы. Так можно было? Любовь сквозь времена, а настоящим чувствам время не подвластно? Чушь. Все чушь. Забвению подвержено все и вся, даже могила может провалиться в небытие в один из наиболее темных зимних дней, а твои заслуги – останутся афишами в пыльной папке краеведческого музея. Сопротивляйся. Ломай человеческую сущность, кричи через века, встань из забытого склепа и с триумфом, лёгкой походкой перешагни через стрелки предателя.

Сюжет многословен, разобран на запахи, вкусы и чувства. Это не любовь, это болезнь, разрушающая сознание. Влюбится в образ и прочувствовать силу таланта, чтоб победить безжалостного противника. Что же так привлекло героя в этой женщине из прошлого – талант, красота, трагичность или власть над людьми? Все то, что не хватало ему, но так хотелось, так жаждала его душа и сознание. Временное пространство можно попытаться подвинуть в угоду себе. А лучше не самому, лучше пусть Она, резким тайфуном, ворвётся в его жизнь и привнесет в это бессмысленное существование свой порыв, свою энергию и обожание – это же нереально, но фантазии они таковы, иногда они обретают форму, поглощают целиком.

Госпожа Вяльцева, нет, простите, Брянская. Не все ли равно, не в имени суть, а в его звучании, в его воздействии. Талантливейшая и ярчайшая звезда конца XIX, начала XX века. Обладательница завораживающего голоса, гипнотически влияющая на людей циганскими романсами о вольной жизни, а также одна из очаровательных женщин того времени, как по красоте, так и по обаянию. Каждый был в нее влюблен, каждый хотел лишь немного полюбоваться ею, чтоб в душе разгорелся пожар обожания. Яркая, как пламя и страстная, как стон наслаждения. Каждый жаждал ее любви. Почему бы и главному герою не прыгнуть в омут, убежать от тусклой реальности, ворваться туда, где не ждали. Вот он, роман века, тот, которого он жаждал всю свою жизнь. Она в него влюблена как кошка, несёт глупости, как влюбленная поклонница, восхищается его стихами и сама, Господи, сама смотрит с нескрываемым обожанием. К черту поклонников, ревнивого мужа и надоевшую сцену. Счастье бегать на свидания через временные дыры, не замечая изменений в пространстве и в быту, любовь ослепляет, искусственно замазывая логичность времени и трагичность конца.

Завораживаемость текста, его волшебность от буквы к букве превозносят главного героя-любовника, подчёркивая его сомнительные достижения. За что ему это чудо? За какие такие заслуги? Два сборника стихов со скрипом напечатанные издателем, отсутствие эмпатии ко всем окружающим его людям, эгоистично направленные чувства вглубь себя и только в себя. Картины, которые он пишет, гениальны среди своих, лицемерно восхваляемые в кружке подобных, литературные шедевры, так мило одобренные пару-тройкой почитателей, даже преподавательская служба, которая его кормит, предательски презирается, как что-то мелкое и недостойное. Возраст за сорок, жизнь с мамой, отсутствие реализации и желания вообще что-то делать, восхваляя меланхолию, как единственный способ существования, одиночество, как смысл жизни. Всеобщее признание, яркость мгновения, богемная роскошь и обожание толпы – все это есть у нее. Так что же он так страстно полюбил? Женщину или все то, что она олицетворяет? И почему все так трагично закончилось? Не потому ли, что фантазии разбиваются о реальность, о прозу, о прозу жизни, заменяя стихи без рифмы на яркий голос страсти, перекрывающий шуршание граммафонной иголки.

Я думал о загадочности твоего обаяния. Ты, разумеется, красива. Ты очень красива. Ты феноменально хороша. И ещё от тебя исходит сияние славы. Оно опьяняет и ослепляет. Но это не все. В тебе есть нечто непонятное, неуловимое, не поддающееся осмыслению.

В тебе есть все то, чего у меня никогда не будет, все то, что даётся свыше. Я подчиню все это себе, заставлю восхищаться мной, забывая о себе, а потом разрушу все до основания, потому что, так и не смирюсь с собственной серостью.

Жаль всех. Жаль не сбывшихся надежд, жаль второстепенных героев, по-свински засунутых на второй план. Анастасия, Одинцов, Ковыряхин, Знобишин – они также сильно любят, также ослеплены страстью, также страдают. Но им не дают даже возможности оправдать себя, они не достойны быть рядом, они мешаются, путаются под ногами. Они посредственны, но также ярки и если их вовремя не погасить, они могут затмить и самого главного мечтателя, а он не может этого допустить. В этом романе эгоизму поется ода, в этом романе гений только один. Брянская – это средство, а бриллиант так и остался в ящике стола, спрятанный тот всех.

Я раздваиваюсь. Я живу в настоящем и в прошлом, в реальности и в месте, в существующем и в призрачном. Меня целого уже нет. Мое бытие фрагментарно.

Город. Он сам по себе. Он вне времени. Фанари также светят в сумраке, кладбища навевают мысли о вечном, а дома стоят веками, пока в них обитает жизнь. Город – герой поневоле, он тихий свидетель всего того безобразия, что творится вокруг. Мрачно, нахохлившись и нехотя он впускает в свои парки, показывает лишние надписи, рассказывает историю своих значимых мест. Вот, смотрите, мое величие вечно, а ваше - унесет время, перегорит, погибнет, уйдет в небытие.

Итог закономерен. Два пути разрушения – яркий, на пике, но всё-таки конец. Или тихий, непонятный, на ступеньках славы, так и не нашедший в себе силы подняться выше. Предсказуемость и беспощадность времени. То ли мистика города, то ли страх, то ли сильное желание и наваждение – но ничем хорошим это не могло закончится. Все остались в проигрыше, у времени выиграть невозможно. Оно шулер тот ещё.

Этот роман похож на исповедь. Его предысторию надо читать, иначе многое будет казаться странным. Алексеев много, просто с мясом, отодрал от себя, раскрыл свои мысли, показал все то, что белыми ночами прятал в аккуратно сложенные папки. Также как и автор, главный герой не достиг признания при жизни, роман Алексеева опубликовали после относительно ранней смерти автора. Поневоле чувствуется лёгкий ветерок судьбы, предопределенность, которая эпитафией увековечилась в печатном виде и размножилась тиражом. Роман специфический, фантазийный, на грани сна и яви, реальности и выдумки. Хотя что такое реальность, как не наша создаваемая действительность в мире конкретного человека. Автор, герой – они жили так, существовали так, объявили миру, что презирают границы и плюют на рифму. Не смог определиться в жизни, зато точка вышла с жирным утверждающим финалом, трагичным как сама судьба, весомым, как гранитная набережная, запутанным, как "колодцы" Петербурга и закономерным, как все в этом мире. Законы времени никто ещё не нарушал, не будем же и мы этого делать.

Квадратики эмоций...