Fever Pitch

Я переживал, что мы продули "Дерби", но меньше, чем из-за измены Кэрол Блекбурн. Настоящее горе - хотя и намного позднее - я испытал оттого, что между мной и клубом появилась трещина. В период с 1968-го по 1973 год субботы были сосредоточением всей моей недели: что бы ни случилось в школе или дома, всё это казалось не более чем рекламой в перерыве между таймами большой игры. В то время футбол был для меня жизнью: это не оборот речи - я испытал боль утраты ("Уэмбли", 1968-й и 1972-й), радость (год двойной победы), горечь нереализованных стремлений (четвертьфинал Европейского кубка, игра против "Аякса"), любовь (Чарли Джордж) и тоску (практически все субботы). И всё это на "Хайбери", Даже друзьями я обзаводился в юношеской команде. Кэрол Блекбурн дала мне другую жизнь - настоящую, не перевёрнутую, такую, в которой события происходят со мной, а не с клубом. Согласитесь, сомнительный подарок.

"Дело в том, что футбол нисколько не изменился за сто лет: игра вызывает такие чувства, которые подавляют все остальное, в том числе тактичность и здравый смысл. Если через шестнадцать дней после того, как погибли почти сто человек, появилась возможность – а она появилась – насладиться игрой, я, несмотря на возникший после «Хиллсборо» свой новый реализм, иду на стадион. Это в какой-то мере дает понимание футбольной культуры и практики и объясняет, почему стала возможной смерть тех людей. Для нас имеет значение только футбол, и ничего больше."

Masculinity has somehow acquired a more specific, less abstract meaning than femininity. Many people seem to regard femininity as a quality; but according to a large number of both men and women, masculinity is a shared set of assumptions and values that men can either accept or reject. You like football? Then you also like soul music, beer, thumping people, grabbing ladies’ breasts, and money. You’re a rugby or a cricket man? You like Dire Straits or Mozart, wine, pinching ladies’ bottoms and money. You don’t fit into either camp? Macho, nein danke? In which case it must follow that you’re a pacifist vegetarian, studiously oblivious to the charms of Michelle Pfeiffer, who thinks that only leering wideboys listen to Luther Vandross.

«А иногда, когда черный совершает промах, упускает шанс, либо, наоборот, не упускает шанса, или начинает спорить с судьей, мое свободное от предрассудков либеральное "я" в панике трясется от дурных предчувствий, и я шепчу: «Пожалуйста, не надо ничего говорить… Пожалуйста, не портите мне все» (заметьте, мне, а не тому бедолаге, который вынужден играть на виду у очередного злобного фашистского штурмовика – вот ведь как современный, свободомыслящий человек потакает жалости к себе). А затем поднимается на ноги какой-нибудь неандерталец, тычет пальцем в Инса, или Уоллеса, или Барнса, или Уокера, и у меня перехватывает дыхание: он обзывает его мудилой, дрочилой или того хуже, но я испытываю нелепое чувство столичной гордости, поскольку при ругательстве отсутствует определение – ведь если бы я смотрел игру где-нибудь в Мерсисайде, на западе или на севере Англии, где нет многорасового сообщества, все было бы совсем по-другому. Не правда ли, странно испытывать благодарность за то, что один человек ругает другого человека мудилой, а не черномазым мудилой?»