Михаил Шолохов: «Я бы так о рабочем классе не смог написать»
Роман написан в 1956—1957 годах. Действие происходит в приморском городе. Так как в городе имеется металлургический комбинат, смею предположить, что это Мариуполь. Все события проходят в основном только в этом городе. Персонажи представлены совершенно разными социальными слоями и профессиями: рабочие, инженеры, обер-мастер, актеры, режиссер, худрук, директор театра, рыбаки, водители, Первый секретарь горкома, художник, директор комбината, редактор газеты. Что касается сюжета, то этот элемент художественной формы не отличается занимательностью (есть любители увлекательного чтива, которые стремятся погрузиться в атмосферу ради атмосферы, причем не важно какую атмосферу), всё происходит достаточно предсказуемо, хотя я признаюсь, что несколько раз автор меня удивил.
Что же тогда интересного в этом произведении? Интересен пафос произведения. У Всеволода Кочетова неизбежна вера в коммунистическое будущее. Нет, это не слепая вера в лозунги и директивы, а уверенность в том, что это реально осуществимая программа, хотя и таящая на пути множество злонамеренных препятствий со стороны врагов и ошибок строителей от которых никто не застрахован, это безусловная вера в рабочий класс, в его историческую миссию. Основной конфликт — это появление карьериста, члена партии на металлургическом комбинате на довольно-таки высокой должности. Этот человек всевозможными (хитрыми и подлыми в том числе) способами обделывает свои грязные делишки. Ему удаётся обмануть многих, в том числе Первого секретаря горкома (абсолютно порядочного человека, искренне разделяющего идеи коммунизма). Проходимцу противостоят рабочие вместе с прозревающим от обмана директором комбината. Второй конфликт происходит в области культуры. Речь идёт о театре, а точнее об утверждении репертуара. Борьба между носителями «идейного искусства» и «искусства для искусства», которая происходит во все времена.
В произведении чувствуется некоторая заданность и рассудочность. Здесь нет как у Пушкина неизвестности для самого автора — как сложится дальнейшая судьба его героев. Пушкин в одном из писем насчёт «Евгения Онегина» писал: «Представь, какую штуку выкинула моя Татьяна. Она вышла замуж. Этого я от неё не ожидал».
Кочетов поднимает важные и интересные общественные проблемы в свете своих идеалов и художественно их иллюстрирует. С этих позиций роман представляет свою ценность. Это скорее в духе как у Чернышевского «Что делать?». Здесь, по сути, главное лицо — сам автор. Это главное лицо является вроде хорошего наставника — умный учитель, который учит правильному пониманию жизненных явлений, показывает наглядным образом идеалы рабочего класса, мысли — как быть полезным для общества, как распознать прохиндея, как ему противодействовать.
Много внимания уделено вопросам искусства. Например, к вопросу о «натурализме». Художник заинтересовался внешностью одного рабочего. У рабочего поперек лица глубокий шрам, полученный им во время войны. Дома он пишет его портрет. Жена рассматривает портрет и говорит, что ему не следовало изображать шрам так натурально. «— А что я должен — врать? Приукрашивать? — Совсем нет,— возразила Искра (так зовут жену).— Разве, когда ты смотришь на Ершова (рабочий на портрете), когда разговариваешь с ним и увлекаешься разговором, разве шрам этот лезет тебе в глаза так назойливо? Неужели он, как получилось тут у тебя, заслоняет все остальное? Душу, помыслы, мечты человека?» Актер говорит художнику по поводу этого же портрета с рабочим: «— Воспевай народ, подвиг народа. Ты не ошибешься. Если хочешь знать, ты мучаешься над этим портретом. Потому и не доставляет он тебе полной радости, что побоялся ты его приподнять, побоялся песни и говоришь прозой. А ты пой! Сделай так, чтобы шрам не лез в глаза, он заслоняет душу человека. Пригаси этот шрам. Пусть он идет штрихом к биографии, а не сам по себе. Выпиши тщательней скулы, смотри, сколько в них силы скрыто, сколько характера. А глаза…»
Что они все пристали к этому шраму? Ведь он есть на самом деле! Дело в том, что натуралистический метод безразлично отражает все детали подряд. Здесь нет ничего познавательного, здесь нет идеи. Б. Сучков в книге «Исторические судьбы реализма» писал: «Натуралистическая эстетика <…> основывавшаяся на эмпиричном восприятии мира, который рассматривался теоретиками и практиками натурализма как неподвижная, неразвивающаяся категория, культивирует принцип копирования жизни, фотографичности образа, лишая его возможности обобщать и выражать сущность явлений». Далее Б. Сучков пишет: «Натурализм имитирует реализм, но отличается от него не только отсутствием социального анализа и способности к типизации, но и тем, что УРАВНИВАЕТ в изображении равнозначные по своему объективному содержанию явления действительности. Если реалистический метод дает художнику возможность выделить в жизни или характере ведущие черты и тем самым понять и верно изобразить тенденцию их развития, то для натурализма недоступна передача жизни как развивающейся категории».
Я дальше продолжу тему «натурализма», так как это очень актуально и для нашего времени. Вот что говорит актер: «— Александр Львович! — выждав минуту, спросила Зоя Петровна. — А вот говорят, что людей целиком хороших нет, не бывает. <…> — Не верьте, Зоя Петровна, не верьте! Так говорят только те, которые сами плохи, которым непременно надо оправдать свои изъяны, и они находят это оправдание в том, что, дескать, все мы плохие, что так издревле ведется, человек есть человек. Не верьте! Я много прожил на свете, и я на этом свете видел множество замечательнейших людей. У каждого из нас свои глаза. Один видит только худое во всем, другой — только хорошее. И то и другое в общем-то плохо, но все-таки, если выбирать, я выбрал бы второе. Видеть хорошее — это значительно лучше, чем видеть только плохое. Но еще лучше — уметь видеть и хорошее и плохое в совокупности. Такие глаза не у каждого. Но видеть — это одно, Зоя Петровна. Надо еще уметь и отделять хорошее от плохого и не давать плохому заслонить хорошее… Особенно в искусстве. Искусство, как ничто иное, требует умения отбирать существенное от несущественного. Вот представьте… Грубоватый, правда, пример, прошу прощения. Но вот представьте: знаменитый академик, чудеснейшей души человек, гордость науки, и вот у него изъян — ковыряет в носу. Да, да, Зоя Петровна, знавал я такого корифея — сидит на заседаниях, в президиумах разных и занимается этим самым малоприятным делом. И вот мы с вами, изображая этого чудесного человека на сцене, — что? — обязаны сохранять эту, скажем так, индивидуальную черту его характера? Обязаны? Ну? — Не знаю, Александр Львович. Я ведь простая зрительница, я над этим даже и не думала. — Не обязаны! Эту черту ведь можно так натуралистически и так противно использовать, так навязчиво ее преподнести, что прекрасный человек станет зрителю неприятен. Зрителю наплевать будет на его научные заслуги, на его отзывчивую душу — он будет видеть одно: палец, засунутый в ноздрю. Прошу прощения. Есть, Зоя Петровна, хорошие, чудесные люди, У них возможны мелкие недостатки — я их отбрасываю, я их не желаю видеть. И никто меня делать иначе не заставит.»
Кочетов всегда остро ставит вопрос: За кого ты? Чьи интересы ты выражаешь. Сколько в 70-е годы развелось писателей антисоветчиков! Все эти Валентины Распутины, Викторы Астафьевы, возможно Василий Белов (пишу «возможно», так как ещё нахожусь в процессе чтения) — все они абсолютно в черных красках описывают рабочих, колхозников, членов партии. В их произведениях «человек это не звучит гордо». А что нам рассказывает Всеволод Кочетов? Художник портрет рабочего со шрамом дописал, а некий интеллигент, который «не мозг нации, а г…» раскритиковал его. Актер возмущается: «— Болтун твой проезжий литератор, форменный болтун! — говорил Гуляев, стоя перед портретом Дмитрия Ершова. — Что значит воспевательство? Ну, а если и воспевательство, — это, по–твоему, порок? Художники всех времен воспевали красоту. Художники всех времен воспевали свое время, свое общество. Свой класс, наконец! Кто же нам с тобой запретит воспевать наш класс! Я душой, Витя, принадлежу к рабочему классу, я пролетарий. А ты? — Я, Александр Львович, над этим не задумывался. — Напрасно, Витя, надо задумываться. Это определяет все — и твою позицию и круг твоих идей. Когда ты ясно и прямо определишь для себя, кто ты, с кем ты и за кого, тогда тебе известно и кто твой противник и во имя чего ты работаешь. Почему я так нервничаю от мелкотравчатости ролей, которые играю последние два–три года? Только потому, думаешь, что я не могу басом, в полный голос говорить со сцены? Нет, Витенька, не только поэтому. Хотя, конечно, и это свое значение имеет. Но главное–то в чем? А главное вот в чем. Сплошь и рядом не могу я понять — за кого же и против кого играемые мною людишки. Ни за кого и ни против кого. Межеумки. А я боец, Витя. Я должен быть по одну из сторон баррикады.»
Какие баррикады? Где их взять? На дворе 1956 год! Но в той или иной форме борьба за строительство коммунизма продолжается. «Именно в те дни Бусырин (редактор газеты, коммунист) и встретился с молодым корреспондентом (обманутый молодой щенок) областной газеты , который выступал со статьей в защиту Крутилича (инженер-обманщик и фантазер) и помогал сочинять статью Томашуку (режиссер, сторонник «искусства для искусства»). От разговора с Бусыриным молодой человек очень расстроился. «Нас всему учили в университете, всему, — говорил он горячо, — но только не тому, что в жизни мы еще можем встретить очень хитрых, очень ловко маскирующихся карьеристов. И вот как их различать среди честных людей, скажите, товарищ Бусырин?» — «Дорогой друг, — объяснял ему Бусырин. — В наше время, лет тридцать назад, дело обстояло проще. Классовая расстановка была в обществе яснее и отчетливей. Мы знали бандитствующего кулака, знали вредителя, знали, что есть до поры до времени скрывающиеся белогвардейские офицеры. Помните Половцева из шолоховской «Поднятой целины»? А сейчас их нет — ни кулака-бандита, ни белогвардейца, закопавшего где-то за овином пулемет и ящик с гранатами… Народ смел их с лица нашей земли. А вот кое-что и осталось от прошлого: карьерист, стяжатель, не очень разборчивый в средствах и методах. С ним труднее, он речи научился закатывать какие революционные. Так что, дорогой друг, я вас не очень и виню. Вы попались на удочку хитрецов. Но это вам уже опыт. Не правда ли? Вот только так, на опыте, вы научитесь разбираться в людях. Через год-другой вас уже не обманешь».»
В какой степени отразилась в литературе и кино в те и последующие годы борьба с карьеристом и стяжателем? То-то же. Если изображают коммуниста, то это фрик, если — разгильдяя, то это какой-нибудь обаятельный «Афоня» или «Зилов» из «Отпуска в сентябре».
Проходит Кочетов катком по карьеристам, которые подвизались на ниве искусства. Цели у них — быть первыми, иметь материальные блага, «чтобы не искать новых тем, новых решений, не утруждать себя проникновением в глубины жизни — таким хлопотным и требующим величайших раздумий, большой души, большого сердца; чтобы ехать на том, что доступней и менее обременительно». Кстати, куда подевался реализм? А ведь его давно уже нет. Салтыков-Щедрин считал, что метод реализм доступен лишь писателям, вдохновленными высокими прогрессивными идеями.
Положительные герои всегда прямолинейны. Я не припомню, чтобы у других писателей так резко, вроде из-за мелочи, персонажи так резко обозначали между собой дистанцию. На металлургическом комбинате один карьерист при обращении к сотруднице назвал её «дорогая». Та, конечно, в курсе, что это за фрукт, и тут же даёт ему отповедь: «— Простите, Константин Романович, — ответила Искра твердо и сухо, — мне бы очень не хотелось, чтобы вы называли меня «дорогая». При таких отношениях, как у нас с вами, этой «дорогой» выражают неуважение к собеседнику и стараются подчеркнуть свое превосходство над ним. — А какие у нас с вами отношения, товарищ Казакова? — Никаких, вот именно. Так что «дорогая» здесь совершенно неуместна».
Как изобразят продавца всякие Довлатовы, Солженицыны? Это будет какой-нибудь отталкивающий образ. И всё! Мысли напрашиваются, что все —сволочи. И в итоге ты приходишь к выводу, что с общественным устройством у нас что-то не так. То ли дело на Западе — сервис. А вот как у Кочетова. Пришел человек в магазин. До этого человек носил фуражки, но теперь уже солидный возраст, решил к пальто прикупить шляпу. Примерил шляпу, но «застеснялся видеть себя такого, быстренько снял, возвратил продавщице». «А та стояла что истукан; хоть бы посоветовала что-нибудь, просто бы рот разинула, слово сказала. Берут же таких в торговлю… А им бы в похоронном бюро работать, где, в общем-то, уже разговаривать не с кем и ни к чему. Приобрел в конце концов новую кепку взамен старой и ходил по-прежнему в кепке.» Это уже другой подход. Здесь не обливание известной субстанцией, а указание на конкретный недостаток.
Не обошел вниманием писатель тему «самоубийства». Второстепенный персонаж поведал историю о том, что на комбинате он с приятелем был свидетелем этого акта. Они не разглядели этого намерения, со стороны «девчоночки», один из них при ее появлении даже другого толкнул в бок: «Не к тебе ли на свиданьице прилетела?». Но она неожиданно сиганула в ковш с расплавленным чугуном, что только пар взметнулся… О чем сия мораль? Какой-нибудь Валентин Распутин выдавит слезинку: ах, как жаль! Всеволод Кочетов показывает, что свидетели этого «зрелища» жалеют, что не смогли это предотвратить: «— Ни пить, ни есть не могли мы с ним в тот день. И после ещё много ден мучались, что глаз ее не разглядели толком, что зубы-то скалили, а не разобрались в душе ее, не помешали ей, не отвели беду. А могли, могли, девоньки. Все могли. Вспоминали после — ведь в глазах-то тоска у нее стояла, не к нам на свиданьице шла она — прямо к господу богу, с жалобой на жизнь опостылевшую… — А что у нее случилось, дедушка? Отчего так все опостылело? — спросила Капа. — С чего у девок жизнь постылеет? Всегда с одного и того же. Из-за балбеса какого-нибудь.» Как говорится, почувствуйте разницу: есть «абстрактный гуманизм» и есть «реальный гуманизм».
Очень интересная мысль про пьянство. «Уложили Виталия (пьяного, того самого художника) на кушетку. — С кем, не знаю, Искра Васильева, — ответил Гуляев (актер, который за идейное искусство) на ее хмурый вопросительный взгляд. — Лично я не причастен, не виноват ни перед ним, ни перед вами. Уже два месяца в рот не беру. Захватил меня образ старика Окунева. До малодушного пьянства с такой высоты опуститься не могу: образ не позволяет.» Очень жаль, что Кочетов не развил эту мысль… Пьяницы чаще всего временно перестают пить. Чтобы навсегда отказаться или отказаться в той степени, как у нормальных людей, надо жить высокими идеалами и постоянно к ним обращаться, тогда алкоголь будет помехой. Происходит выбор или или. Если это действительно высокие идеалы, которыми ты напитан и ими живешь, тогда ты выберешь отказ от алкоголя. Все остальное временная фикция: в лучшем случае ждешь, когда срок обета пройдет. Если кому интересна эта тема, у Гоблина была беседа с Дмитрием Мокичевым, бывшим зависимым. Ссылка: https://vkvideo.ru/video-3156562_456248362?list=4022f2b6c75263fd2e
Что происходит в душе у человека, когда у соседей громко звучит музыка? В литературе и кино в большинстве случаев это вызовет крайний негатив и останется чувство ненависти к соседям. У Кочетова люди вполне себе мирно договариваются между собой. Автор подытоживает: «Вот, оказывается, как все просто. Оказывается, не надо только сидеть и думать, что это невозможно, надо делать, действовать, и невозможное станет возможным».
Не правда ли, тяжелое чувство вызывает подлость, которую совершает человек? Первый секретарь горкома находится в крайне удрученном состоянии от клеветы на него в газете. Он с нездоровым сердцем в больнице: «— Доктор, ну какая может быть закалка против подлости? Возможна ли такая закалка? Врач пожал плечами. — Видите ли, Иван Яковлевич, — сказал он. — Такая закалка, по-моему, все-таки существует. Два, так сказать, взаимоисключающих варианта ее. Первый — самому стать подлецом. Второй — ясно сознавать, что подлость — одно из оружий врага, и, встречаясь с врагом, не удивляться, что он пускает в ход свое оружие». Тут есть о чем подумать.
Сколько я читал произведений Всеволода Кочетова, вера в рабочий класс и в победу коммунизма у него незыблема. Обратите внимание на рассуждения рабочего, на его уверенность в превосходстве социалистической системы. Англичане приехали на наш металлургический комбинат, осмотрели его и беседуют с Дмитрием, рабочим: «— Да, — сказал старик, — достижения есть. Серьезные достижения. Размах. Стремление. Качество… Но… Но Соединенные Штаты в год выплавляют почти сто миллионов тонн стали, А у вас, господа, только около шестидесяти. — И у нас будут сто и больше, — тщательно выговаривая английские слова, сказал Дмитрий. Он очень волновался оттого, что вдруг его не поймут или засмеются. Но его отлично поняли, и все трое англичан с интересом на него посмотрели. — О да, — сказал старик с улыбкой, — не сомневаюсь. Но когда у вас будет сто, у них уже будет двести. — Когда у нас будет сто, — ответил Дмитрий, — у них, может быть, будет сто двадцать. Возможно. Не знаю. Хотя сомневаюсь. Но когда у них будет сто пятьдесят, у нас уже будет двести. — Вы рабочий? — спросил другой англичанин. — Да, рабочий. Я старший оператор этого стана. — Где вы изучали английский язык? — Дома. Но я еще очень плохо им владею. — Очень хорошо владеете. Но когда у вас в год будут выплавляться двести миллионов тонн стали, вы будете говорить совсем отлично. Дмитрий уловил иронию, с какой было это сказано. — Когда у нас в год будут выплавляться двести миллионов тонн стали, тогда и вы, сэр, возможно, сядете за учебник русского языка, — ответил он. Главный инженер незаметно дернул его за спецовку. — А что, я правильно говорю, — сказал Дмитрий».
В «Братьях Ершовых» упоминается XX съезд КПСС и осуждение «культа личности». Как писатель отнесся к этим событиям, я не уловил. Насчет «культа личности» нет ни малейшего намека личного отношения, но он безусловно верит партии и ее руководителям. Позже он преодолеет эту ошибочную позицию.
11 понравилось
