Вор

-Сколько лет тебе ?
-Не так много, чтобы отказываться от глупостей, но уже достаточно, чтобы втихомолку становиться мудрым.

Умирать мудрецом не страшно, страшно тварью сдыхать.

Русский сочинитель — народ аховый, а которому и посчастливится петли да плахи избегнуть, своего лично либо соперницкого пистолета, так уж непременно от запоя норовит помереть, да еще с приложением чахотки.

Тогда Зинка извлекла из сундука старую свою поддевку; молевые дырочки заштопала та же Бундюкова, имея одно правило жизни: «не препятствуй человеку; всякий камень должен долететь до земли и лечь в предназначенном месте».

Зинка вернулась в пивную, как Таня полгода назад — в цирк. Все там было по-прежнему, только отсутствовала пальма-хамеропс, прославленная в фирсовской повести: завяла. На ее месте стоял круглый столик, а на столике клетка, а в клетке белка с колесом. Клетка стояла на самом виду, чтоб каждый, попивая пивцо, мог беспрепятственно видеть и белку, и ее каторжные искания свободы.

Примечательная формула чикилевской зависти, — она не заключалась в обычном: «зачем у меня нет того, что есть у них», а в особенном: «зачем у них есть то, чего нету у меня!» По слабости, присущей всем людям, Чикилев почитал себя венцом творения.

Петр Горбидоныч первоначально отупел от такой новости, а оправившись, стал помышлять о мести. Месть представлялась ему чудовищная — растерзание при помощи диких зверей, например: мечта хотя и недоступная, но утешительная. Скоро гнев его выродился в простую зависть к людской смелости.

— Пчхов мне как-то говорил… все доказывал, какой я плохой человек. «Каждому, — сказал, — металлу своя ржавь. У меди, — говорит, — зеленая; на железе, напротив, красная… а на алюмине совсем белая». — «Какая ж на мне ржавь?» — спрашиваю. А он: «На тебе черная», — говорит.

Добрым всегда плохо.

Поэтому он не испытывал никакого злорадства от чикилевского открытия, что Танин брат сверх его нынешней профессии является последышем разгромленного сословия и, следовательно, из породы тех бродячих псов, каких из опаски бешенства перед покосом давили в уединенном овражке за гумнами.

— Канительно, небось, с детьми-то!
— Как вам сказать: ведь свой. Смысл жизни и развлечение: шумит, тарахтит… занимательно.

— Зайди ко мне, — благожелательно сказал Митька, и Фирсов побежал впереди, чтобы приотворить дверь Митьке. Готовность Фирсова услужить должна была обижать, ибо, будучи умен умом, достаточно небрежным к людям, он под личиной тупой услужливости прятал зоркое, изучающее превосходство.

Но я хочу по совести… А вдруг я женюсь, вследствие чего родится ребенок? (— Характерно, я не хочу дюжину разводить, но одного для интересу и продолжения природы очень любопытно!)

Неряшливость комнаты подчеркивала душевный распад хозяина.

Нет, ты суди меня. Будь таким, чтоб смел ты судить другого. Хороший, суди плохого! — Холодок митькиного молчания отрезвлял Аггея. — Не серчай, Митя. Ты дурачок, еще сто лет проскачешь, а я… я уж знаю, в которое место мне пуля войдет. Ведь ты только протестуешь, а мы-то кормимся нашим делом. Мне и лестно прикоснуться до тебя, рассказать про себя, чтоб ты меня понял. Должен кто-нибудь на земле постичь даже такого человека.

ты суди меня… я тебе одному дамся. Ведь ты хороший, чистый.

Странно, всегда люди друг в друге каких-то необыкновенностей ищут, не находят и оскорбляются. А людей не за то, что они сделали, надо любить, не чудо, не за силу их...