— Но, дорогой друг, о каком вранье вы рассуждаете?

— Да о таком, что мы сюда явились не грабить, а якобы поднимать культуру бедных братьев.

The news would have become public in another week, but it was one of Po Kyin's qualities that his information was always a week ahead of everyone else's.

In his childish way he had grasped that his own people were no match for this race of giants.

Мать Элизабет, особа самовлюбленная и скудоумная, твердо уклоняясь от каких-либо прозаических обязанностей под предлогом сверхтонкой чувствительности, после нескольких лет возни с играми в Женские Права и Высший Разум, после многократных провальных опытов на поприще литературы прибилась наконец к живописи (единственный вид искусства, где возможно творить без таланта или особых усилий).

Кушанья отличались претенциозностью и скверным вкусом. «Ученые» повара, потомки слуг, которых долго школили в Индии французы, способны из любых продуктов приготовить любое блюдо, за исключением съедобного.

Нашу сплочённость диктует политический расчёт, а выпивка - главная смазка механизма, без неё мы через неделю взбесились бы и перебили бы друг друга. Отличный сюжет для ваших утончённых моралистов - пьянка как фундамент Империи.

Флори жадно схватился за чтение, привыкая жить книжными судьбами, когда реальность становилась невмоготу. Утомившись ребяческими радостями и волей-неволей учась думать самостоятельно, он взрослел.

Нашу сплоченность сурово диктует политический расчет, а выпивка – главная смазка механизма, без нее мы через неделю взбесились бы и перебили друг друга. Отличный сюжет для ваших моралистов – пьянка как фундамент Империи.

Он умел притворяться и играть в футбол - первейшие для школьника занятия.

Комически бездарный, бесплодный мир. Мир, где сама мысль под цензурой.

В первобытных солдатских лагерях, в духоте контор, в пропахших затхлостью и гнилью станционных бунгало люди, пожалуй, зарабатывают право на несколько раздражительный характер.

Разумеется, любой косноязычный звук тут волновал сильнее самых заливистых трелей – внешность лейтенанта была дороже всяких слов. Это мужественное лицо! Эта осанка!

— Клянусь, Флори такую дурь орал, у вас бы прямо коленки затряслись!
— О, неужели? Меня, знаете ли, постоянно шокировали его речи и манеры. Но я надеюсь, не социализм?
— Хуже.

Сердце сдавило болью – одиночество, вечное одиночество! Часто в лесном уединении Флори встречалось что-то – птица, дерево, цветок, – что могло бы быть несказанно прекрасным, если бы рядом была близкая душа.

Есть ли на свете нечто унижающее больше, чем делание обладать той женщиной, которая наверняка не будет вам принадлежать?

— Увы, доктор. Куда уж мне, я вроде Велиала из "Потерянного рая" исповедую "постыдное бездействие". В этой стране либо живи пакка-сахибом, либо умри.

Лучше вздернуть не того, чем никого.

Комически бездарный, бесплодный мир. Мир, где сама мысль под цензурой....
Свобода слова немыслима. Всё прочие - ради бога: свобода пить беспробудно, трусить, сплетничать, бездельничать, развратничать - запрещено лишь думать самостоятельно.

Его мудрый, надёжный метод состоял в том, чтобы, приняв взятки с обеих сторон, решать дело строжайше по закону. Это, кстати, весьма укрепляло служебную репутацию.