35 кило надежды

Мама плачет, а отец орет на меня, или, наоборот, мама орет, а отец молчит. А мне плохо, когда они такие, но что я могу поделать? Что им сказать? Ничего. Я ничего не могу им сказать, потому что, если открою рот, будет еще хуже.

Больше всего не свете мне интересны мои ркуи и то, что они способны смастерить.

Это было красиво — и лживо насквозь. Я листал их [фотографии], качая головой, и думал: интересно, как это ухитрились заснять улыбающихся учеников? То ли им заплатили, то ли сообщили, что их учитель французского свалился в пропасть.

Мне вообще ничего не хотелось, кроме невозможного.

Просто что на душе, то и напиши!

Мне жилось неплохо, но счастлив я не был. Я мучился оттого, что ничем не могу помочь деду Леону. Я бы горы свернул для него, я бы дал, если надо, разрезать себя на кусочки и поджарить на медленном огне. Я готов был нести его на руках через всю землю, прижимая к груди, я бы все что угодно стерпел, лишь бы спасти его, но что толку, если все равно сделать ничего было нельзя. Только ждать.

Теперь я понимал, что значит «перегореть». Именно это со мной произошло. Я перегорел. Что-то во мне погасло, и все стало безразлично.

- Наплюй на ошибки, на стиль, на свой безобразный почерк - на все наплюй. Просто что на душе, то и напиши, ладно?

Тогда, в детстве, я всех любил и думал, что меня тоже все любят.

Я тебя не понимаю! Ты ненавидишь школу и делаешь все, чтобы задержаться в ней как можно дольше!

Нельзя же всё на свете брать в голову, на что-то можно и наплевать, иначе и свихнуться не долго.

В детстве я любил всех и думал, что меня тоже все любят

"Я вошёл. Сел. Положил руки на верстак и вот тогда только наконец расплакался"

«Мне нравились их руки, все в мелких порезах, с чернотой под ногтями. »

Из-за этой школы в доме вечно скандалы, сами понимаете... Мама плачет, а отец орет на меня, или, наоборот, мама орет, а отец молчит.

Если бы я тогда знал, то как следует посмаковал бы те последние счастливые минуты, потому что сразу после этого моя жизнь пошла наперекосяк.

Я сел за письмо в тот же вечер. Хоть он и говорил «наплюй», я все-таки порвал одиннадцать черновиков. А письмо-то получилось совсем короткое…

Вот вы, например, если я спрошу: «Школу любите?» — что ответите? Покачаете головой: нет, понятное дело. Разве что подхалимы из подхалимов скажут «да» или уж такие «ботаники», которым и впрямь нравится каждый день ходить проверять свои способности. Но я не о них… Кто все это любит по-настоящему? Да никто. А кто это по-настоящему ненавидит? Тоже мало кто. Мало, но есть. Такие, как я: их называют «лодырями» и «оболтусами», а у них все время болит живот.