Гений места

Если б русского читателя вовремя предупредили, что Достоевский писал детективы, может, история XX века пошла бы по-иному.

Нельзя слишком одушевлять неодушевленное. Тут набожность Гауди переходит в мистический экстаз на грани ереси.

В чешском языке есть слово «кафкарня» – абсурд жизни, и есть «швейковина» – пассивное сопротивление абсурду.

Не обозначают ли слова „это мне не нравится“ не что иное как „я не понимаю этого“.

Отношения с жизнью никогда не бывают односторонними: если это любовь, то только взаимная. Нельзя с нелюбовью относиться к жизни и ждать любовных флюидов в ответ. Только то, кто боится быть смешным, плюхается в лужу.

Попросту говоря, у Шекспира уже все есть, любая его интерпретация превращается в вычитание.

В пабе шумно, жарко, тесно и темно — характеристики ада.

Это самый подлинный, более того, настаивающий на себе город, потому что естественная преграда — вода — не дает ему раствориться в окрестностях, размазаться по новостройкам, предать себя в пафосе реконструкций. Сочетание застылости, неизменности зданий и вечной подвижности, текучести улиц — тот эффект, который создает Венецию.

Даже величайший из них, Диккенс, по словам Оруэлла - "один из тех, кого люди всегда "собираются прочитать" и о ком, как о Библии, имеют некоторое представление".

...по аналогии с нью-орлеанским джазом — самой эротической музыкой на свете. Не зря само слово jazz на креольском диалекте по сей день и означает половой акт. В русском «любовь как акт лишена глагола», в английском этих глаголов сколько угодно. Есть и такой — джаз.

9 сортов устриц в руанском рыбном магазине, 26 видов маслин на уличном рынке в Арле, 95 трав и пряностей на одном лотке базара в Ницце. На резонный с виду вопрос – зачем нужны эти 9, 26, 95? – лучше всего отвечать вопросом: а зачем нужны разные книги, картины, песни? Отношение к еде и обращение с едой – достижение культуры, и отчетливее всего это понимаешь в Средиземноморье, особенно во Франции.

Крестный отец» захватывает не гангстерским колоритом, а добротной основательностью семейной эпопеи — как «Сага о Форсайтах», «Семья Тибо», «Война и мир». Переводы, тиражи, «Оскары», канонизирование профиля Брандо, всенародная любовь — такое дается не кровопролитием и погонями, а прямым и ощутимым обращением к каждому, потому что у каждого есть или была семья.

Засушить бабочку — это уничтожение красоты или ее увековечение?

«Надо научиться смотреть сквозь толстую прокладку времени, сметая взглядом тысячи сувенирных лавок в старом городе, на Плаке, — чтобы остался нетронутый двадцатью пятью веками рисунок улиц.»

Об Афинах

Ограждение своего – способ выживания в меняющемся мире.

Райское изобилие красот настраивает на меланхолический лад, потому что для земной жизни это явный перебор.

Термины, конечно, удобны, но лучше не забывать, что стоит за ними.

Кафка – подсознание Праги, Швейк – альтернатива. Второй мир Кафки так же ужасен, как реальный, что лишает всякой надежды. Второй мир Швейка – прост и лучезарен.

Любые книги любого писателя - о себе; и исторические роман в этом смысле дает не меньше материала, чем автобиография.