Начнем с автора. Синявский Андрей Донатович прожил 72 года. За это время он успел отучиться на филологическом факультете МГУ, поработать в Институте мировой литературы и написать книги о Пикассо и поэтах первых лет революции. Но к 1955 году Синявскому становятся тесными рамки критика, и он начинает писать собственную прозу. Некоторые из его рассказов и повестей были опубликованы за границей под псевдонимом Абрам Терц. Расплата не заставила себя долго ждать, и в 1965 году Синявский и его друг Даниэль, также активно публиковавшийся за границей, были арестованы. Последовал процесс, на котором за «очернение советского строя» Андрей Донатович получил семь лет мордовских лагерей, а Даниэль – пять. Но за время отсидки в «Дубровлаге» Синявский умудрился сочинить две книги – «Голос из хора» и «Прогулки с Пушкиным», заучивая текст наизусть, а потом пересылая его в письмах к жене. Освободившись из мест заключения, писатель в 1973 году эмигрирует во Францию, где получает должность профессора русской литературы в Сорбонне. Рецензируемая книга – «Иван-дурак», является его курсом лекций по языческой и христианской русской культуре. *** Книга имеет четыре части. Первая – посвящена анализу народной сказки. В начале 20 века русские фольклористы проводили опрос стариков-сказочников: верят ли они в то, о чем рассказывают? Выяснилось, что в большинстве случаев в фантастические элементы волшебной сказки, в отличие от былин, никто не верит. Спрашивается: почему же сказки ценились не меньше, чем «правдоподобные» былины? Очевидно, потому, что сказка, даже понимаемая как вранье или выдумка, выражает очень важные стороны народного миросозерцания. Сказочные образы не сохранились бы в народной памяти в течение тысячелетий, если б не содержали в себе какие-то непреходящие, неумирающие ценности всечеловеческого бытия и сознания. Синявский подробно анализирует важные элементы сказочного творчества: отображение прекрасного, внутреннее пространство повествования и т.д. Например, он приходит к выводу, что основная четко прослеживаемая нравственная идея сказки заключается в том, чтобы возвысить обиженного и осчастливить несчастного. И почему это происходит становится понятным, если вспомнить среду бытования народного фольклора – крестьяне и прочая бродячая братия, которую обобщенно называли «голь перекатная». Весь сказочный мир — это не отображение жизни, а ее преображение. И преображение это подчас достигается путем переворачивания. Перевернувшись, вечный неудачник должен стать любимцем судьбы. И самый слабенький мальчик должен победить великана. А на вершине мудрости и славы должен оказаться — дурак. Далее следует подробный анализ образа Ивана-дурака. И хотя Синявский с грустью цитирует Евгения Трубецкого: «В ней (в русской сказке о дураке. — А.С.) сказывается настроение человека, который ждет всех благ жизни свыше и при этом совершенно забывает о своей личной ответственности. Это тот же недостаток, который сказывается и в русской религиозности, в привычке русского человека перелагать с себя всю ответственность на широкие плечи «Николы-угодника». Превознесение дурака над богатырем, замена личного подвига надеждой на чудесную помощь, вообще слабость волевого героического элемента — таковы черты, которые болезненно поражают в русской сказке. Это прелестная поэтическая греза, в которой русский человек ищет, по преимуществу, успокоения и отдохновения; сказка окрыляет его мечту, но в то же время усыпляет его энергию», далее он делает неожиданный вывод. Да, с одной стороны, предназначение Дурака — всем своим поведением, и обликом, и судьбой доказать, что от человеческого ума, учености, стараний, воли — ничего не зависит. Все это вторично и не самое главное в жизни. Но, с другой стороны, именно отказ от деятельности контролирующего рассудка, мешающей постижению истины, это высшее состояние у даосов. С точки зрения даосизма истина (или реальность) является и открывается человеку сама в тот счастливый момент, когда сознание как бы отключено и душа пребывает в особом состоянии — восприимчивой пассивности. (Выходит, что Иван-дурак не просто Дурак, а еще и Винни-Пух в интерпретации Бенджамена Хоффа). Разумеется, сказочный Дурак — не мудрец, не мистик и не философ. Он ни о чем не рассуждает, а если и рассуждает, то крайне глупо. Но он тоже находится в этом состоянии восприимчивой пассивности. То есть в ожидании, что истина придет и объявится сама собою, без усилий, без напряжения с его стороны. Отсюда, и общеупотребительные разговорные обороты: «везет дуракам», «дуракам счастье», «Бог дураков любит», которыми широко пользуется и русская сказка. *** Вторая часть называется «Язычество и магия в народном быту».
Синявский подробно прописывает весь языческий пантеон, начиная с богов и заканчивая духами, не забывая, при этом, колдунов и знахарей, а также включая некоторые пикантные подробности народных обычаев. Вот как, например, происходило банное гадание на суженого. Девушка просовывала в двери бани голый зад. Если Банник погладит ее мягкой лапой — это хорошая примета, она выйдет замуж. А если когтистой лапой — к беде. :) Но самое главное - языческая магия была неотъемлемым элементом повседневной жизни крестьян.
В народной жизни сверхъестественное растворяется в естественном и может внезапно проявиться в любую минуту и в любой сфере природы и быта. Все вещи — даже сделанные руками человека — ведут собственную жизнь, скрытую от наших глаз. Поэтому они могут принимать человекоподобный образ, могут что-то говорить или предсказывать, совершать таинственные поступки. ...Например, просыпать соль на столе означает семейную ссору, которая скоро произойдет. Нельзя оставлять ключи на столе — это ведет к безденежью, — а нужно класть или вешать их в стороне, в определенном месте. Нельзя здороваться, подавая руку через порог, — это приведет к непримиримой размолвке. Разбитое зеркало — предвестие скорой смерти. Разбитая чашка — к счастью. Уронить нечаянно ножик на пол — придет неожиданный гость — мужчина. Уронить ложку — в гости придет женщина. И такие же сигналы подают нам и животные, и части нашего тела, и случайные движения, и случайные встречи. Кошка умывается — гостей зазывает. Чешется левая ладонь — хороший знак: к деньгам. Чешется кончик носа — в рюмку смотреть: предстоит скорая выпивка. Свистеть в доме нельзя — высвистывать деньги. Пойти куда-то из дому и вернуться, что-то забыв, — не будет пути. Встретишь по дороге бабу с пустыми ведрами — не будет удачи, идешь по пустому делу. Встретишь с полными — наоборот: дело, по которому ты идешь, будет полным.
Магия применялась ежедневно и настолько прочно входила в народную веру, что во многих своих проявлениях не считалась чем-то греховным, предосудительным или даже чем-то особенным. При покупке коровы крестьянин, перегоняя на новое место, погонял ее палочкой. Чтобы корова быстро прижилась и не убежала к старому хозяину, погонялку забрасывали подальше, сопровождая этот магический жест следующими словами: «Как щепочке не бывать на старом месте, как палочке о том же не тужить и не тосковать, так бы и купленная животина не вспоминала старых хозяев и не сохла по ним». Обыкновенная палка становится своего рода волшебной палочкой, только в ситуации с коровой крестьянин этого не замечает и не видит в своих действиях ничего сказочного и сверхъестественного. Это просто заурядная, бытовая необходимость. *** Последние две части книги посвящены христианству. Приведу только выдержки из оглавления: «Святые угодники», «Специализация святых», «Иконы», «Голубиная книга», «Бродячая Русь», «Реформа Патриарха Никона», «Житие протопопа Аввакума», «Пути и судьбы старообрядчества», «Мистические секты» и т.д. А в заключение небольшая выдержка, описывающая бытие Синявского в лагере. Жизнь оказалась смелее всякой фантастики. «Вскоре после того как меня привезли, вечером, за час до отбоя, подошел ко мне человек и спросил осторожно, не хочу ли я послушать чтение Апокалипсиса. Он повел меня в кочегарку, где легче было укрыться от глаз доносчиков и начальства. Там, в полутемной, похожей на пещеру норе, уже собрались и жались по углам, на корточках, какие-то люди, и я подумал, что сейчас достанут книгу, либо список из-под бушлата, но я ошибся. В красных отблесках печки встал человек и начал читать Апокалипсис — на память, наизусть, слово в слово. Когда он умолк, кочегар, который был здесь хозяином, пожилой мужик, сказал: «А теперь продолжай ты, Федор!» И встал Федор и читал на память следующие главы. Дальше был пропуск, потому что знавший продолжение ушел работать в ночную смену. «Ну, он отдельно прочтет, в другой раз», — сказал кочегар и вызвал Петра. И тут я понял, что основные тексты Священного Писания распределены между этими зеками, простыми мужиками, сидевшими в лагере по 10, 15, 20 лет. Они знали наизусть эти тексты и, встречаясь тайком, время от времени повторяли, чтобы не забыть. Вся эта странная сцена напомнила мне тогда роман американского фантаста Рея Брэдбери — «451° по Фаренгейту». 451° — температура, при которой горит бумага. А в романе Брэдбери изображается будущее «идеальное» государство, где все нормализовано и поэтому запрещены книги и бумага, запрещено читать и писать. Книги, когда их находят при обыске, и лица, владевшие книгами, предаются огню. Но в конце романа рассказывается, что где-то за чертою города, в пещерах, по ночам все еще собираются люди, и один говорит: «Я — Шекспир», а другой: «Я — Данте», или что-нибудь в этом роде. И это означает, что один что-то помнит наизусть и читает из Шекспира, другой — из Гете, третий — из Данте… Мужики-лагерники в кочегарке с таким же успехом могли бы сказать о себе. Один: «Я — Апокалипсис, глава 22-ая». Другой: «А я — Евангелие от Матфея». И так далее, по эстафете, кто сколько помнит. И это была культура в ее преемственности, в ее изначальной сути, продолжающая существовать на самом низком, подземном, первобытном уровне. По цепочке. Из уст в уста. Из рук в руки. От поколения к поколению. Из лагеря в лагерь. Но это и есть культура, может быть, в одном из чистейших своих и высочайших проявлений. И если бы подобных людей и такой эстафеты не было на свете, жизнь человека на земле потеряла бы смысл».
21 понравилось
