Смятая постель

- Между вами существенная разница, - возразил жолье, - ты играя, хочешь забыть о себе. А Эдуар, когда пишет, хочет себя найти. И еще: ты, как музыкант, который слышит свое исполнение, получаешь отклик, некое подтверждение своего таланта - тишина в зале или крики "браво"; радость от твоего искусства непосредственна и физически ощутима, она даже чувственна, сказал бы я. У писателя не бывает таких радостей. Разве что изредка, на рассвете, он обрадуется тому, что поймал наконец-то, что знал всегда, но это отвлеченная радость, никому больше неведомая.

В двадцать лет он, возможно, и прыгал во все постели подряд, но теперь если и ложится, то только для того, чтобы выспаться.
– Ты уверена?
Беатрис спросила ровным спокойным голосом, который предвещал у нее бурю. Она и сама не знала, зачем задала этот вопрос. Знала только, что он не имеет никакого отношения к ее любви к Эдуару, к его ревности или презрению, неизбежным, как сплетни Тони. Не имел он отношения и к ней самой, к ее любовной истории. Он касался совершенно другого факта, что всю предыдущую неделю она спала с мужчиной по имени Никола, получила от него много удовольствия и не отрицает этого. И хотя, по ее мнению, ее женский долг на этом кончался, тем не менее она подчинялась закону морали, который для многих был чужд, а для нее был главным: закону благодарности. (К счастью, для немногих несгибаемых обоего пола он еще имеет значение.) Беатрис показалось невыносимым, что кто-то считает евнухом или паяцем мужчину с сильным телом, ласковыми руками, умелыми губами, преданного своему умению наслаждаться точно так же, как предана ему она. И если ей долгое время казалась чудачеством любовь как чувство, физическая любовь никогда чудачеством не казалась. И она всегда считала, что между мужчиной и женщиной, лежавшими в одной постели, существует долг чести. А то, что проценты по этому долгу погашались криками, слезами и кровоточащим сведением счетов, было уже неважно. Но было бы бесчестно отречься от великолепных минут, проведенных губы к губам, от настоятельных вопросов и очевидных ответов, от взаимной необходимости, пусть даже в настоящий момент ей уже не нужны были эти губы, этот взгляд или это тело, она чтила их в своей памяти. Отказаться от них, посмеяться было в ее глазах чем-то вроде уродства – уничтожение тела, рта, глаз.

– Как красиво ты сказала, – произнес он. – О том, что Жолье благосклонен к двум вещам. Ты сильно любила его? Тебе его жаль?
Она повернулась к нему, и он увидел, что глаза у нее полны слез. Он почувствовал ужас. Нет, испугал его не соперник-мертвец, в Эдуаре не проснулось и тени ревности, – он испугался незнакомой женщины, нежной, чувствительной к участи другого, испугался сострадательной незнакомки, так непохожей на варварского идола, которому он поклонялся. Но Беатрис быстро успокоила его.
– Я плачу о себе, – сказала она, – как всегда. Не волнуйся.