Eight Days of Luke

как тебе кажется: стоит побыть по-настоящему счастливым, даже если знаешь, что потом тебе всю жизнь придется грустить?

когда они вот так начинают, я просто не знаю, то ли заорать в голос, то ли встать и уйти в
закат.

Утро он провел так, как большинство людей предпочли бы его не проводить.

...если люди делают для тебя что-то, что выходит за рамки закона, - вот тогда ты можешь быть им признателен, если захочешь. Но требовать этого от тебя никто не вправе.

Дэвид уносил из столовой приемник и куски компоста. Часть мух удалилась вместе с Дэвидом. Но большинство мух придерживались того мнения, что компост все еще где-то тут, на буфете, и остались его искать, что бесило присутствующих на протяжении всего обеда.

Вот теперь надежды точно больше нет. Оставалось только сидеть и ждать, пока на него не начнут сыпаться разные несчастья. И несчастья не заставили себя ждать.

-Нет, я не рыцарь, - сказал Дэвид. - Но ведь и вы не дева в беде.

Astrid was sitting beside the French window with her feet up, because, as everyone knew only too well, her health was bad. Astrid was quite pretty. She had fairish hair and big blue eyes, but her face was always pale and peevish, or it would have looked prettier. She dressed very smartly and told everyone she was twent-five- she had been telling everyone this, to David`s certian knowledge, for six years.

Оттого, что ты все знаешь о ком-то, твои чувства вовсе не меняются.

Астрид нажала на тормоза и ввернула слово, от которого дядя Бернард сразу сделался бы ужасно разбитым.

миссис Терск принесла на подносе жирный коричневый суп. Все сели и стали есть. На вкус суп был жирный и коричневый

He knew Luke well enough now to see the way he would have done the terrible thing — with a strange, absentminded smile, because whatever it was had been a clever idea and rather difficult to do.

И есть другой закон, который гласит, что, если уронить камень, он упадет на землю. Признателен ли ты камню за то, что он падает, требует ли камень от земли быть признательной?

Дэвид невольно улыбнулся. Глупенькие девчушки сделали то, что ему бы точно оказалось не под силу — теперь ведуньи убеждены, что непонятные дети совершенно безобидны. Про себя он поклялся, что больше никогда не станет презирать за глупость ни этих девочек, ни кого-то другого.

Они выглядели точно так же, как и прежде. Дядя Бернард, желтый и чахлый, сидел, подложив под спину шесть шелковых подушек, и жаловался на прострел. Тетя Дот разливала чай, словно благовоспитанный робот, изготовленный из какого-то особенно
твердого серого металла, а кузен Рональд с обычным аппетитом лопал кексы. Астрид сидела на двух шелковых подушках и, как всегда, выглядела недовольной.

Он поднял приемник трясущимися руками. Над приемником, монотонно гудя, взвилась туча зеленых и синих мух. А потом, к ужасу Дэвида, от приемника снизу отвалилась коричневая вонючая лепешка, которая мягко шлепнулась на буфет. Вслед за ней отвалилась вторая. Мухи с облегчением опустились на лепешки.

Смеяться он перестал, когда увидел себя в одежде кузена Рональда, — хотя опасался, что другие люди просто помрут со смеху, когда это увидят.

Школьная еда никогда не бывала такой невкусной, и к тому же ее всегда было вдоволь. А у миссис Терск почему-то никогда не оставалось добавки. Она, наверное, знает, что добавки никому и не захочется, решил про себя Дэвид.