Серебряная Инна

Время – такая странная штука. Оно такое долгое и вместе с тем короткое. Его не поймешь. Но я его уважаю. Оно постоянно, и ход его неизменен. Медленно оно забирает меня у меня самой, оставляя свои метки, отметины, клеймя мою кожу своим клеймом.

Дети целостны, потому что их мир им не с чем сравнивать. Они не могут укрыться ни от любви, ни от жестокости. Все есть, как оно есть, и не может стать другим. Рай тоже был и добрым, и жестоким, просто его не с чем было сравнивать.

Самое сложное – это быть любимой. Не любить. Дети принимают любовь как воздух, как молоко. Но взрослые, взрослые научились бояться ясности, бояться наготы. Взрослый вдруг болезненно ощущает себя самого и задается вопросом: кто это осмеливается утверждать, что он меня любит? Кто это уверяет, что он знает меня настолько хорошо, чтобы любить?

Чтобы быть любимой, нужно смирение. Не подчинение, а смирение, мягкость, чтобы соприкоснуться с чужим, что не ты сам, и позволить ему наполнить себя до краев. Склониться, отвести взгляд, уступить другому человеку.

Но ты неприкасаем. Время над тобой не властно. Ты замер на определенной точке и так там и остался, перестав быть. Можно сказать, что ты и сейчас там, но это было бы неправдой, потому что тебя нет.

Ключи к жизни. Ключи к выживанию. Их несложно найти. Но нужно еще знать, где двери, к которым они подходят, чтобы не пришлось ходить с тяжелой связкой от одной двери к другой и пробовать каждый ключ.

Голод — это не желание еды, голод — это равнодушие к еде, даже отвращение. Противна сама мысль о том, чтобы что-то положить в рот, прожевать, проглотить.

У этого Руберта было свое мнение по каждому вопросу, даже мнение о мнении.

— Вы обращаетесь с Писанием, как я с поленом, когда столярничаю. Вырезаете из него, что вашей душе угодно. Боюсь, вам так это просто с рук не сойдет.
— Боишься, что порежемся? — усмехнулся Арон.
— Нельзя творить все, что душе угодно, со Словом Божьим. Разве не говорят, что все слова, написанные в Библии, сказаны самим Господом Богом?
— Ежели оно так, то, думаю, они выдержат.

Нет ничего более жестокого, чем красота мира. По крайней мере, иногда. Она нас не выносит. Выплевывает большую часть нас, как выплевывают огрызки и косточки.

За мертвыми нельзя последовать в смерть, все, что можно, — это прокрутить их жизнь назад. Другими словами, смерть нужно искать среди живых: она спрятана внутри живых, подобно второму сердцу.

Но если нельзя заставить любить, то можно заставить подчиниться.

И если любовь сильна как смерть, то подчинение — хрупче глиняной плошки. Одна трещинка — и все испорчено.

Господи, помоги мне, молил он. Мне не хватает места в моей жизни.

Всегда найдется кто-то, чтобы побить собаку, всегда найдется собака, чтобы ее побили.

- Я наконец увидела,- шепотом произнесла Хельга.

• Что увидела?
• Увидела то, что ты от нас скрываешь, - твою истерзанную душу.

Раньше странникам хотелось вырваться из своей жизни. Они путешествовали месяцами годами. Многие из них не вернулись. Они встречались на бесконечных дорогах и сразу узнавали друг друга. Всех их выгнали на дорогу одни и те же причины - тревога, стыд невыносимость бытия.
Здесь только один странник - это я.

Неужели я правда верю, что шаги способны поглотить время? Пересечь время? Нагнать время? Иногда мне кажется, что время покинуло часы. Просто оставило их там, как пустые скорлупки