Серебряная Инна

Да. Да. Я очень быстро осилила "Серебряную Инну", но, дочитав, могла только таращиться в последнюю страницу, как кошка в пустой угол, и повторять: "Да, да", пока слово согласия не обратилось в бессмысленный слог, в сочетание незначащих звуков. Да, да, да. Серия "Первый ряд" не скупится на произведения, так скажем, пессимистичного склада, чего стоит один только "Сингэ Сабур". Но это... это... Это сама обреченность, воплотившаяся в двухстах пятидесяти страницах.

И, как всякая обречённость, "Серебряная Инна" существует вне времени. Я предполагала, что действие происходит веке этак в семнадцатом - суровый крестьянский труд, домашние сыры, церковноприходская школа. Как бы не так! Пятидесятые! Чак Берри и Элвис Пресли уже пробуют первые аккорды, спутник с пронзительным писком облетает земной шар, а Пастернаку вот-вот вручат Нобелевскую премию. В провинции Хохай ничего не меняется. И не изменится. Так же в четыре утра звенит подойник, а в восемь вечера гасят лампу. А мы не жалуемся И не хвалимся. Мы поужинаем - Спать завалимся. На дворе темно, Завтра дел полно. Инне двадцать лет, а голова седая - с детства, такова уродилась. У Инны шесть мёртвых братцев и сестриц, всех зовут на букву И. Ещё у Инны четыре коровы, всех зовут на букву Р, а в сенях стоит много-много плетей и палок на её спину, у всех имена на букву Л. У Инны полно дел, ей надо заменять маму: утром в хлеву, днём - по дому, а ночью - в постели у отца.

Нет, "Серебряная Инна" - это в первую очередь книга о любви, но сами любовные сцены обладают той нелепой, галлюциногенной яркостью, которой рассказчик снов на кушетке психоаналитика наделяет свои разрозненные воспоминания. Полно, да не приснилось ли им, двум изгоям, не малым ли мало спалось да привиделось?

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь. Эти слова запомнились мне на твоих похоронах.

Не крепче, нет.

И в довершение всего, они там слушают Высоцкого. Как будто не хватает снежной равнины, не хватает мёрзлой старухи в снегу, надо ещё сидеть в машине между двумя заброшенными деревнями и слушать, не понимая языка, что-нибудь вроде: Я поля влюблённым постелю, пусть поют во сне и наяву... В песнях Высоцкого все чувства были братьями, все состояли из одной материи. Не потому, что он стирал границы между ними, он только рассказывал, что вода в бурлящем водопаде и спокойном озере — это одна и та же вода. Да, и в клубящихся низких тучах, и в мокром снеге, бьющем в лицо, и в моих слезах - аш-два-о одна и та же. Разве от этого легче?

Не люблю искать себя в чужих текстах, это опасное занятие, но есть у Рюнель образ, которому хочется подражать. Нет, не сама Инна, слишком рано она сдалась, и даже не собака, хотя собака - прелесть. Хельга, улыбчивая женщина с поразительно звонким и чётким голосом, вся в вечных хлопотах, в детях, в хозяйстве. Ведь это так естественно - вечные снега и маленькая хозяюшка в тесной избёнке. Как противостоять вьюге? Да никак. Разве что кофе сварить, обед разогреть и поставить на стол кружки и тарелки. Ведь мы же ничего больше не можем, верно? Так что будем делать хотя бы это.

Как описать отчаяние и безнадёжность? Как сделать их героями романа: живыми, осязаемыми героями — не идеями даже? Кажется, Элисабет Рюнель нашла способ. Во всяком случае её "Хохай" получился живым и убедительным — и оттого особенно страшным. От него мурашки бегут по коже, он обжигает ледяным зимним ветром, выматывает, истощает и валит с ног, а после — засыпает густым тяжёлым снегом, оседает на веках, не давая открыть глаза, и словно уговаривает: "Спи, крепко-крепко спи, потому что ни завтра, ни послезавтра ничего не изменится — и через сто лет будут всё те же холод, снег и тишина, спи..." Спи, как спит Серебряная Инна, выронившая из рук ведро, спи, как спят все ушедшие в иные миры, потому что и там — всё то же...

Бесконечные заснеженные просторы. Серое небо над неприветливой холодной землёй, где маленькие деревни и одинокие хутора день за днём дремлют в вечных сумерках и даже летом не успевают толком проснуться — потому что лето здесь коротко, а зима не время года, а целый континент... Континент, живущий особой жизнью. И люди, по воле судьбы ставшие его заложниками, вынуждены нести на себе его отпечаток, вечный, несмываемый оттиск тоски и печали, принимаемый ими как данность.

Они вообще странные, эти люди. Их жизнь течёт медленно и неторопливо, и порядок её течения задан так давно, что никто уже и не помнит — кем и почему. Большой шумный мир с войнами и катастрофами далёк и почти иллюзорен, реальны лишь воющая за порогом вьюга, домашний скот в хлеву и потрескивающие в печи дрова — нехитрый простой быт, тот, что с утра до вечера, изо дня в день... И они сами — реальны, и, чтобы не забывать об этом, в своих чувствах они переступают все возможные и невозможные границы. Любовь, дружба, ненависть, отчаяние, страх — всё у них на пределе и всё — за пределами. За пределами понимания, за гранью осмысления.

Элисабет Рюнель рассказывает историю двух женщин, чьи жизни разведены во времени, но соединены в вечности. Их обеих коснулась беда, обеих отметило горе и однажды посетила настоящая радость. Они обе любили и были любимы когда-то и обе потеряли любовь. В "Серебряной Инне" любовь идёт рука об руку с отчаянием и безнадёжностью, она — во всём и при этом настолько хрупка и уязвима, что кажется случайной странницей, заблудившейся в ночном снегопаде, — ей тут и не место вроде, но где ещё, как не здесь, она может найти самые горячие сердца, где ещё ей может быть так просторно, как не на этой неуютной холодной земле?

Любовь здесь и награда за нечеловеческие страдания, выпавшие на долю несчастной девушки с седыми волосами, и утешение в беспросветной череде ни чем не отличающихся друг от друга будней, — пачка пожелтевших писем, неиспользованный отрез ткани на свадебное платье, обведённая в кружок точка на карте, клубок воспоминаний, хриплый голос Высоцкого с магнитофонной ленты, неизбежность и невозможность...

"Серебряная Инна" — жуткая книга. Больная от начала и до конца, но при этом... её вряд ли можно не дочитать, бросив где-нибудь на средине. Есть в ней и внутренняя целостность, и образная точность, и языковое совершенство, и та самая правда жизни, которая приковывает к себе. Потому что, несмотря на то что описанное в ней, по сути, носит терминальный характер, жизнь сама по себе дама изменчивая и непредсказуемая. Лето всегда пролетает слишком быстро, а зима тянется невыносимо долго. И, как заметила в своей рецензии countymayo , противостоять ей можно одним лишь способом: "кофе сварить, обед разогреть и поставить на стол кружки и тарелки". То есть делать, просто делать то, что можешь, даже если не можешь почти ничего.

Неоконченная повесть или терапевтическая тетрадь?

У нас случилось лето, а повесть Элисабет Рюнель «Хохай» («Серебряная Инна») перенесла меня из тридцатиградусной жары в суровый шведский край, где зима запирает людей на хуторах, а лето так коротко, что лошади едва успевают отдохнуть на вольном выпасе от долгих трудов. Здесь-то в полярные дни и ночи развивается в двух временных пластах сюжет «Хохая». Двух женщин, Инну с одинокого хутора и безымянную горожанку, разделяет сорок лет и сближает переживание потерянной любви и если Инну автор оставляет в момент тяжелой утраты, то героиня-современница проходит путь переживания до конца, символически хороня Инну, как свое горе. Можно было прочесть «Хохай», как красивую и грустную повесть об утраченной любви и вечном повторении историй, но именно похороны Инны современной героиней натолкнули меня на мысль, что произведение Рюнель очень похоже на записи человека проходящего терапевтический процесс освобождения от тяжелого прошлого. А дальше понеслось и уже все больше фактов говорило за эту версию.

Теперь мне представляется, что героинь вовсе не две, а одна – современная, а образ Инны, девушки с одинокого хутора, оставшейся после смерти матери с жестоким отцом-инвалидом, обозленным на весь мир и вымещающим свою злобу на дочери, это одна из субличностей современной героини. Их разделяет сорок лет, то есть Инна обитательница того времени, когда нынешняя героиня была ребенком. Возможно, в детстве она пережила психическое или физическое насилие и Инна появляется как собирательный образ тех забытых переживаний, которые живы и по сей день, и создают в жизни зрелой женщины необъяснимые препятствия при построении отношений. Это напрашивающееся объяснение того бесконечного стыда, что преследует героиню во взрослой жизни, рассуждений о неумении быть любимой, о своей недостойности, к которым вроде бы нет предпосылок, и отсюда же вечное недоверие даже любимому человеку и страх собственной наготы. Кроме того, в ранних воспоминаниях Инны и героини есть очень много общего. Например, фигура матери, чьи рассказы о далеких временах и умение уходить от действительности, дарили покой одной в каменных джунглях, другой в жестоких холодных краях. Что говорит в повести за версию психотерапевтического процесса?

Во-первых, в тексте довольно много мест, где просто видны приемы терапевтической работы. Современная героиня, например, рассуждает о комнатах, где можно запирать до поры до времени страшные воспоминания, чтобы обратиться к ним по мере готовности. Она же очень детально описывает свои сны, фокусирующися на отношениях с умершим мужем, наполненные множеством символов. Героиня умеет определять свой страх, встречаться с ним. Это получается очень поэтично, образ страха как леса, переходящий в образ дикого животного, напуганного так же, как сама героиня – просто иллюстрация профессиональной работы с воображением, внутреннего диалога с тревогами.

Во-вторых, показательны отношения современной героини и Инны, история которой развивается в параллель, но не имеет явного конца. Она обрывается в тот момент, когда Инна теряет любимого человека, отношения с которым были целительны, одновременно находя в себе силы восстать против тирании отчима, она уходит от него жить к домашней скотине, которая олицетворяет для нее тепло, принятие и заботу. То есть получается, что субличность завершила свою историю, сыграла свою роль, отдалилась от собственных демонов, она здорова и цельна. После этого мы ничего не знаем об Инне, хотя и оставляем ее в довольно непростых обстоятельствах, она ждет ребенка, непонятно от любимого ли или от отчима. Но автор бросает ее, потому, что она больше не нужна современной героине. Той остается только похоронить Инну через много лет, когда она осознает, что такая субличность в ней была, прожила свой цикл и сделала свое дело. Дальше героине придется идти, не убегая от реальности и, похоже, она к этому готова.

Добавлю еще, что интересны временные рамки, в которых развивается основная история обеих героинь. Они охватывают примерно два с половиной, три года. Это вполне достаточное время для полноценной терапии застарелых проблем.

В общем, есть много причин порекомендовать «Серебряную Инну» к прочтению. Она многогранна и каждому откликнется что-то свое. Кому-то понравится образный, живой язык. Кого-то привлечет описание незатейливого быта и неторопливые истории, развивающиеся сезонно из года в год. Кому-то понравится романтическая безнадежность, почти сказочность повествования. В целом, книга вполне достойна неторопливого чтения.