Паршивый народ

Каждое новое дело привлекало новых слушателей из той среды, которой близок был обвиняемый... И только одна, общая всем черта сказывалась тем острее, чем различнее были эти касты: подхалимство и предательство. Предательство по отношению к тому, кто уже попал под колеса судебной машины и сидел на позорной скамейке, там, за барьером, у глухой стены, предательство ради спасения своей если не участи, так службы, не останавливаемое ни товариществом, ни былой дружбой. Может быть, поэтому зал был по трясен, когда на процессе профессиональных взломщиков никто из обвиняемых и ни один из воров качестве свидетелей вызванных из тюрьмы, несмотря на усилия суда, друг на друга показывать не соглашался.

Мне жилось гадко эти годы. <...> Я был оборван, без образования, без специальности, меня отовсюду гнали. Мне было горько сознавать, что люди, отказываясь от моих услуг, поступают вполне добросовестно. И вот я ходил в губсуд мириться с жизнью. Бывало, судят какого-нибудь директора треста, от которого еще не так недавно зависело зачислить меня на работу, выдвинуть, положить хороший оклад, сделать меня, как мой брат говорил, "человеком". Бывало, судят такого, объявляют приговор, его, уничтоженного, жалкого, ведут к лестнице под охраной, а я с папироской и с чувством превосходства, которое доставляло мне тем больше приятности, чем оно было подлей, стараюсь пройти мимо, поближе взглянуть на него. В моей озлобленности, в презрении к человеку я уже верил, что не я один все, попадающие в залу губсуда, чувствуют то же.