Поселок кентавров. Отец-лес

– Никакой пользы обществу никто не может принести и, главное, никто и не должен приносить, – начал он; и когда все бывшие в комнате и безо всяких сомнений считавшие, что цель жизни каждого из них заключается в бескорыстном и полезном служении народу, – когда все в комнате недоумённо умолкли, Николай чуть смущённо и оттого угрюмо завершил: – Это всего лишь фикция предвзятого мышления.

– То есть что вы этим хотите сказать, г-н офицер? – совсем уж мрачно и сухо вопросила у него Вера Ходарева.

– А то, – полез в глубокую бутылку Николай, – что общество есть собрание таких, как мы, отдельных индивидов, и если каждый из нас принесёт своим трудом пользу себе, то тем самым он принесёт пользу и обществу. Это естественный ход, господа, соответствующий природной закономерности. А то, о чём вы говорите, барышня, это и есть фикция, игра праздного ума и отвлечённое представление.

– Выходит, что вы отрицаете саму идею общественного служения? -растерянно и почти испуганно спросила девица Ходарева, и румянец на её добром лице воспылал до пунцового свечения.
– Господа, да что это он говорит? – обвела она серыми глазами общество молодых людей, московских студентов и курсисток конца XIX века. – Как же ему не стыдно?

– Идею вашу не отрицаю, но взгляд на неё имею свой собственный, -потупившись, молвил Николай Тураев.

– Слыхала ль, нет, тётка Олёна, скоро землю у христьян всю заберут и она уже будет не чейная-нибудь, а общая, – скороговоркою сообщила Марина.
– Как общая? – не понимала Царь-баба. – Земля не бывает общая, она всегда-нибудь чейная.
– А вот станет общая, Олёна Дмитриевна,
– Не может тоё быть, потому как мужик на чужой земле работать не будет.
– Так земля колехтивная, тётка Олёна! Нетральная землица станет.
– Таково не бывает, девка. Земля догляд любит, что твоя скотина. А за нутральную землю мужик труда не положит, он свою землицу любит, а не нутральную.
– На общей земле поля будут больши-ие, трахтора зачнут бегать, пахать и сеять, машины такие на колёсах.
– Не будет общей земли, омман это, Маринка. Коли земля не твоя или не моя, значит, она ничья. А на ничейной земле, как у ничейной бабы, ничего путного не родится, одне только ублюдки непутёвы.
– Работа тоже общая будет, – не сдавалась Марина, – и делёжка весёлая, поровну всем.
– Как поровну? – заволновалась Царь-баба. – Общая работа, пёс с ней, пусть будя. А ты отдай мне моё наработанное! А то как же? Я стану ломить, как лошадь, а ты, пигалица, как котеток, а нам с тобой на делёж поровну?
– Поровну, поровну, тётка Олёнка, на весах с гирьками по одинаковому куску отмерять…
– Эх, опять омман будет! – всплеснув белыми, как новые деревянные лопаты, огромными руками, воскликнула Царь-баба. – Посмотреть бы я хотела на тои кусоцки. Допрежь чем эти кусоцки нарежут, всяк уворует целый кусище. Потому как не моё, не моими руками наработанное, в амбары-сундуки сложенное.
– А скоро, тётка Олёнка, слышь, ничего "моего" не будет, всё будет "наше", – просвещала Марина пожилую великаншу. – Твоя жана – моя жана, твой муж – мой муж, а спать будем под одним ба-альшим одеялом.
– Сляпой сказал: посмотрим, – улыбнувшись, отвечала Царь-баба, смахивая с лица и засовывая пальцем под платок выбившуюся прядь волос.

"Человек страдает, значит он способен ко злу. Зло человечества не надо ни отрицать, ни оправдывать. Оно существует в людях, как безошибочный инстинкт, увлекающий их в сторону гибели. Жестокость есть выработка зла - глубинная память о нем, ставшая качеством натуры. Нанося другим страдания, жестокость реализует свое подспудное знание того, что и над ним некогда будет произведено подобное... совершая акт убиения, он признается в окончательной подчиненности и верном служении сатане, признает и закрепляет навеки свою несвободу..."

"И нигде, как только в лесу, каждый из этих Тураевых получал облечение, гуляя ли с тросточкой в руке по затененным извилистым дорожкам, ставя ли капканы на звериных тропах или собирая по светлому редколесью благородные грибы. Лес не вступал с людьми в разумные, успокоительные беседы, не насылал чудес и многозначительных видений, не врачевал язвы сердца целительным бальзамом, - Лес растворял их души субстанцией, в которой не было ощущения быстротекущего времени, разлагал их волю к самоутверждению и превращал каждого в такое послушное и безмолвное существо, как дерево, кустик черники, затаенный под слоем палой листвы гриб. При этом человек не становился ни счастливее, ни разумнее или глупее, - но он жил и дышал всей глубиною необъятной зеленой груди тысячелетнего Леса".

"А ехать предстоит дальше, - проскочив длинную, извилистую тумскую улицу, мчаться пустынным шоссе мимо просторных, летних полей, тонущих в нежной пелене перламутровой дымки. Она там, у голубых полосок леса, делается особенно белесой, текучей и нежной. О эта особенность пространства и света русских полей - жемчужная дымка, в которой меркнут дали! Словно вековечный смог скорби, образовавшийся под кроткими просторами. Именно эта странная прозрачная туманность, коей дыбится видимая глубина России, не дает спокойно жить и мирно умереть русским людям, оказавшимся по воле судьбы вдалеке от нас. Находясь в дивных краях иных материков, они ищут невольно вокруг - и нигде не находят - этой сизой дымки особенного воздуха, которая есть не что иное, как "лесная боль полей"

Разумеется, я умру когда-нибудь, и произойдёт это, как и всегда, довольно-таки мерзко, и изопью я горькую чашу до самого дна, – но ведь существует только тот, которому суждено исчезнуть! Вот именно! Всякая человеческая жизнь, появлявшаяся на земле, была прекрасна, и все гнусные преступления, совершённые людьми, тоже были прекрасны, потому что только люди одни во Вселенной и совершали преступления, – и эти преступления были актами проявления их жизни.
Но какая игра, какое великолепное развлечение – создать племена и народы, заставить их построить Вавилонскую башню, одним ударом небесного огня разрушить её – постичь среди благоденствия Вселенной нелепый образ проклятия и погибели, пройти через немыслимые страдания, которые пройдут бесследно, и обрести конечное понятие Преступления Человеческого.

Я никогда не мог ощутить, где кончаются пределы моего времени и начинается другое – без меня и вне меня, я всегда был и пребуду вечно в своём чувстве времени, и меня не трогает зрелище чьей-нибудь смерти – она не убедительна для моего сознания. Ибо умирающие деревья – это всего лишь частичное отмирание: выпадение волоса, отскок чешуйки от ствола, летящий с вершины дерева лист, – необходимое для лесного обновления действие. А то нескончаемое, к чему приобщена душа моя, не знает смерти и никогда не узнает её. То, что умрёт вместе с моим телом, достойно погибели. Но если я внутри Бога, а не вне Его, то я всё равно бессмертен – так же как и любой умерший на моих глазах и смешавшийся с землёю лесной гигант. Поэтому лес, представший как сомкнутый вокруг поляны тесный строй солдат в мундирах с золотым шитьём, протянувший прохладные зелёные пещеры, наполненные погребным духом грибов, – Лес это я. Я, неуловимый для чьей-нибудь одной любви, я, любящий все времена и эпохи земные, – могу спокойно смотреть на то, как лежат рядом на полянке два человека, попытавшиеся убить один другого, и кровь льётся от кого-то из них на примятый его спиною узорчатый лист папортника.