Жили-были старик со старухой

Вот это и есть старость... Нет, не то, что стало трудно подыматься или тянет прилечь, а что сам себя дитем видишь, да так ясно, будто в книжке картинки разглядываешь. Старость - это когда детство ближе, чем минувший день.

У кротких другая гордость: молчание.

Ничего не зная об этой войне, он знал только, что на любой войне убивают. Не боялся, что его убьют, — боялся убить. Ни трусом, ни храбрецом старик не был, а боялся по одной-единственной причине, простой и понятной: убивать нельзя.

он-то знал, что должно быть только наоборот: слюбится — стерпится, а все остальное — от лукавого.

Жена повторяла: стерпится – слюбится. Но настойчивое это «на кой», несмотря на несколько выпитых рюмок, вертелось в голове, как маринованный гриб под вилкой: он-то знал, что должно быть только наоборот: слюбится – стерпится, а все остальное – от лукавого.

Своеобразная эта дружба строилась на самом надежном фундаменте — зависти, а посему была весьма прочной.

Человек он был добрый и, как большинство добрых, тихим.

Бабушка не существует без внучки, а внучка бывает внучкой до тех пор, пока у неё есть бабушка.

То, что Семену нравится, то – его, о чем очень хорошо знает красавица Настя, та, что ждет его с войны и потому рассматривает в зеркале свое отражение. Так что? Была – Настя, а теперь – Ванда! Разве для того он преступил «Не убий», чтобы запнуться о «Не прелюбодействуй»?..

Говорят, время видно по маленьким детям.

Мысль материальна, если она послана от одного человека к другому, и чтобы убедиться в этом, не надо читать сочинения философов. Живущий на Аляске и напряженно думающий о своем родном и близком, который в это время пересекает пустыню Гоби, посылает ему свою любовь и тревогу: так соприкасаются души. Эта связь чиста и надежна, ибо невозможно родному человеку послать таким способом ложную мысль. Другое дело – в письмах: легче солгать в первый раз, а потом поддерживать единожды написанную неправду.

Младшенький отличался от всех мужчин в семье, а на войне отличился более всего. Симочке нравилась война, как нравится она любому мальчишке, — а он и был мальчишкой, хоть и женатым. Отличало его от мальчишки то, что он легко, не мучаясь и не задумываясь, научился убивать, первый — и единственный — в семье. Более того: ему понравилось убивать, и он яростно атаковал фашистов с криками: «За родину!», «За Сталина!», то ли не зная, то ли забыв, что его родина и Сталин — понятия взаимоисключающие.

Чем тише и смиренней молитва, тем скорее она будет услышана.

Потом прощались: подходя по очереди к каждой могилке и касаясь рукой надгробия… Крестились и шли к выходу. Вот это был самый трудный момент: повернуться спиной и уйти, оставив их лежать под дождем, снегом, ветром или даже солнцем, но – оставив.

Не было в той женщине жадности к его мужской плоти, нет; ей просто очень нужно было немного уверовать в то, что она — женщина, несмотря на хромоту, на вдовство и на бездетность.

Война – это тоже вид власти, со своей валютой – хлебом; за хлеб можно было получить все.

…ибо как хлеб – валюта войны, так ватник – ее униформа…

Старик думает, что все дети, слава Богу, благополучны: суп у всех густ, а жемчуг, если у кого и мелок, так ведь — жемчуг.