Хищные вещи века. Попытка к бегству

Коммунизм – это прежде всего идея! И идея не простая. Её выстрадали кровью! Её не преподашь за пять лет на наглядных примерах. Вы обрушите изобилие на потомственного раба, на природного эгоиста. И знаете, что у вас получится? Либо ваша колония превратится в няньку при разжиревших бездельниках, у которых не будет ни малейшего стимула к деятельности, либо здесь найдется энергичный мерзавец, который с помощью ваших же глайдеров, скорчеров и всяких других средств вышибет вас вон с этой планеты, а всё изобилие подгребет себе под седалище, и история всё-таки двинется своим естественным путём… Нет, голубчики. Коммунизм надо выстрадать. За коммунизм надо драться вот с ним, – он ткнул трубкой в сторону Хайры, – с обыкновенным простаком-парнем. Драться, когда он с копьём, драться, когда он с мушкетом, драться, когда он со «шмайссером» и в каске с рожками. И это ещё не всё. Вот когда он бросит «шмайссер», упадет брюхом в грязь и будет ползать перед вами – вот когда начнется настоящая борьба! Не за кусок хлеба, а за коммунизм! Вы его из этой грязи поднимете, отмоете его…
Саул замолчал и откинулся в кресле…
Антон сказал:
– Вам виднее, Саул, вы историк. Конечно, всё это будет очень трудно… Мы вдвоём с Вадимом или втроём с вами никогда не решим эту задачу – даже теоретически. Но мы все знаем одно: не было еще такого случая, чтобы человечество поставило перед собой задачу и не смогло её решить… Как это будет делаться конкретно… – Антон пожал плечами. – Что ж, если придётся стрелять, вспомним, как это делалось, и будем стрелять. Только, по-моему, обойдётся без стрельбы. Пригласим, например, этих желающих странного на Землю. Начнем с них. Они, наверное, захотят уехать отсюда…
Саул быстро вскинул и снова опустил глаза.
– Нет, – сказал он. – Только не так. Настоящий человек уехать не захочет. А ненастоящий… – Он снова поднял глаза и посмотрел прямо в лицо Антону. – А ненастоящему на Земле делать нечего. Кому он нужен, дезертир в коммунизм?

…Римайер, сказал я. Потому что этот мир всё-таки иллюзорен, он весь в тебе, а не вне тебя, и всё, что ты в нём делаешь, остаётся в тебе. Он противоположен реальному миру, он враждебен ему. Люди, ушедшие в иллюзорный мир, погибают для мира реального. Они всё равно что умирают. И когда в иллюзорные миры уйдут все – а ты знаешь, этим может кончиться, – история человечества прекратится…
…Жилин, сказал Римайер. История – это история людей. Каждый человек хочет прожить жизнь недаром, и слег даёт тебе такую жизнь… Да, знаю, ты считаешь, что и без слега живешь недаром, но сознайся, ты никогда так ярко и горячо не жил, как сегодня в ванне. Тебе немного стыдно вспоминать, ты не рискнул бы рассказать об этой жизни другим? И не надо. У них свои жизни, у тебя своя…
…Римайер, сказал я. Всё это верно. Но прошлое! Космос, школы, борьба с фашистами, с гангстерами – что же, всё это зря? Сорок лет я прожил зря? А другие? Тоже зря?..
…Жилин, сказал Римайер. В истории ничего не бывает зря. Одни боролись и не дожили до слега. А ты боролся и дожил…
…Римайер, сказал я. Я боюсь за человечество. Это же конец. Это конец взаимодействию человека с природой, это конец взаимодействию личности с обществом, это конец связям между личностями, это конец прогресса, Римайер. Все миллиарды людей в ваннах, погруженные в горячую воду и в себя. Только в себя…
…Жилин, сказал Римайер. Это страшно, потому что непривычно. А что касается конца, то он настанет только для р е а л ь н о г о общества, только для р е а л ь н о г о прогресса. А каждый отдельный человек не потеряет ничего, он только приобретёт, ибо его мир станет несравненно ярче, его связи с природой – иллюзорной, конечно, – станут многообразнее, а связи с обществом – тоже иллюзорным, но ведь он об этом не будет знать, – станут и мощнее, и плодотворнее. И не надо горевать о конце прогресса. Ты же знаешь, всё имеет конец. Вот кончается и прогресс реального мира. Раньше мы не знали, как он кончится. Теперь знаем. Мы не успели познать всей потенциальной яркости реального бытия, может быть, мы и достигли бы этого познания через сотни лет, а теперь оно в наших руках. Слег дарит тебе восприятие отдаленнейших потомков и отдаленнейших предков, какого ты никогда не достигнешь в реальной жизни. Ты просто в плену одного старого идеала, но будь же логичен, идеал, который тебе предлагает слег, столь же прекрасен… Ведь ты же всегда мечтал о человеке с фантазией и гигантским воображением…

Дурака лелеют, дурака заботливо взращивают, дурака удобряют… Дурак стал нормой, еще немного — и дурак станет идеалом, и доктора философии заведут вокруг него восторженные хороводы. А газеты водят хороводы уже сейчас. Ах, какой ты у нас славный, дурак! Ах, какой ты бодрый и здоровый, дурак! Ах, какой ты оптимистический, дурак, и какой ты, дурак, умный, какое у тебя тонкое чувство юмора, и как ты ловко решаешь кроссворды!.. Ты, главное, только не волнуйся, дурак, все так хорошо, все так отлично, и наука к твоим услугам, дурак, и литература, чтобы тебе было весело, дурак, и ни о чем не надо думать… А всяких там вредно влияющих хулиганов и скептиков мы с тобой, дурак, разнесем (с тобой, да не разнести!). Чего они в самом деле! Больше других им надо, что ли?.. Тоска, тоска… Какое-то проклятье на этих людях, какая-то жуткая преемственность угроз и опасностей. Империализм, фашизм…

Представьте  себе, в нашем городе второй год сидит профессор Рубинштейн. Социальный  психолог, мировое имя. Он изучает нас, как животных… «Инстинктивная  социология разлагающихся экономических формаций» — так  называется его работа. Его интересует человек как носитель первобытных  инстинктов, и он мне жаловался, как трудно ему было набирать материал в странах, где инстинктивная деятельность искажена и подавлена системой  педагогики. А у нас он блаженствует! По его словам, у нас вообще нет никакой деятельности, кроме инстинктивной. Я был оскорблен, мне было стыдно, но боже мой, что же я мог ему возразить?..