"Николай Николаевич". Романы и повести. В 5 томах. Том 1

[несколько лет тому записанные впечатления от книги, перенесенные из контакта, чтоб не потерялись. ничего не устарело, до сих пор согласен сам с собой по каждому пункту]

1) ощутимо меньше мата. это не похвала и не упрек. это констатация факта. Юзу просто не нужно притворяться ни уркой, как в "Кенгуру" или "Николае Николаевиче", ни пролетарием, как в "Маскировке". здесь он говорит от имени совсем других людей, целого хора, пересказанного одним голосом, в котором так часто угадывается сам Юз. и главное достоинство этого голоса (а значит, и письма Алешковского) - естественность и полнокровность, полное и умелое использование мощностей неподцензурного, действительного живого и могучего русского языка.

2) и потому эта книга все такая же, как и остальная его проза - полностью неподцензурная, не знакомая ни с внутренними, ни с внешними ограничениями. никаких ханжеских точечек. никаких умолчаний и смысловых пропусков. кого-то это может покорбить, но эта книга распахнута настежь и не скрывает ничего о своем герое.

3) а герой там особый. и потому вся эта книга - искренняя, полнокровная ненависть к советской власти и советской жизни во всех ее проявлениях. после чтения Солженицына, например, Шаламов кажется откровением. а эта книга поражает даже теперь, когда все они уже прочитаны и приняты в канон. когда вроде все всё уже могут прочитать, сказать и подумать. потому что в сталинские времена за эту книгу расстреляли бы и автора, и всех владельцев тиража. раза три. для гарантии.

4) но это ненависть человека, который видел все ее проявления - лагерные, пролетарские, будничные, крестьянские - и может, а главное, хочет сказать об этом все, что думает.
да, фантазия Алешковского иногда зашкаливает, да, иногда коробит, но сатира его бьет жестоко, и как бы ни хотелось принять иное - оправданно и точно. а по больше части - не сатира, а размышления и наблюдения, мрачные, едкие и точные.

5) но - самое удивительное! поразительное! - эта книга не сатирическая. это книга размышлений. и это книга насквозь религиозная.
без ханжества и лицемерия. искренняя. и очень светлая - когда говорит о светлом. пускай даже это будет монолог заключенного перед следователем НКВД. и очень мудрая.

честно - я не ожидал, что пересмешник и шут Алешковский шагнет так высоко.
и так прекрасно.

Где-то прочитал, что были люди на допросах, которые пускались во все тяжкие, признаваясь во всем и вся, и сочиняли нелепицы, наивно полагая, что самый гуманный суд в мире поймет, что очевидная чепуха не может быть правдой. Но как оказывалось, все их безумные сочинения протоколировались и пускались в дело на полном серьезе и трюк не срабатывал, а наоборот. Все это запросто проглатывалось властью, и любая дикая фантасмагория имела место.
Вот и тут, у Алешковского полный гротеск. И хотя в книге много смешного, от всего этого не очень то и смешно, да и временами вечный не приходящий в сознание абсурд повествования приедается в процессе чтения. Тем не менее, хоть не уникальный, но памятник безумной эпохе, написанный остро и оригинально характерным приблатненным языком.

Никогда особо не интересовалась своей родословной,  думала, зачем интересоваться, точно графов и князей в роду не было. Что-то все равно слышала и знаю. Заметила несколько странноватых вещей, и это не только у меня, а у многих других людей тоже. Начинаются обычно все родословные где-то в середине XIX века: жила была какая-то несколько раз прабабушка, пусть будет Лукерья Михайловна Никифорова, предположительно 1856 года рождения. Почему предположительно, а потому якобы, что записывали все в церковные метрики, что-то писали, а что-то и вовсе нет. И прапрадед был, Пётр Григорьевич Рычагов, чем занимался неясно, крестьянин. Детей было много, человек 15, все рождались якобы весной и летом, а в покос умирали от поноса, потому что следить было некому, все сено заготавливали. Но человека три выжило, кто родился зимой. Странно то, что родословной до середины XIX века будто и не было, ну пусть не умели и не могли записать, но должна же жить память народная, человек выросший в семье должен помнить родителей и их рассказы о своих родителях. Будто прошла какая-то черта и память поколений была стерта. У других людей ещё хуже, помнят только бабушек и дедушек, а все, что было до революции, покрыто мраком. Тоже прошла будто чёрная полоса по роду. Допускаю, что те люди, кто знают своих предков века допустим из XVIII, тоже владеют информацией в определенных пределах и там тоже есть своя чёрная полоса, до которой память будто стерта. Думаю, что такие бездны безпамятства очень сильно связаны с историческими событиями - войны, революции и переселения народов не способствуют сохранению памяти о прошлом. А возможно, здесь и некий злой умысел присутствует, и стирали народу память намеренно, ведь Иванами не помнящими родства управлять гораздо легче. Или нет там злого умысла человеческого, но кто сказал, что лишь человек способен действовать во зло.
В истории моей семьи знаю один интересный момент. Дело было в начале 20х годов XX века, в пору коллективизации. Мои прадед и прабабка были кулаки, имели два дома, держали много скота и нанимали работников. Когда пришёл указ всем идти в колхозы, мои предки не сильно этого хотели, старшая сестра бабушки даже сидела в тюрьме за отказ идти в колхоз. А прабабушка говорила, что так называемые кулаки были просто работящими людьми, в колхозы же с радостью пошла деревенская беднота, те, кто работать не хотел, а хотели пить, орать песни,  бездельничать и могли стащить то, что лежит плохо. Мой прадед умер от инфаркта после вступления в колхоз, прабабушку парализовало, а моя бабушка, Валентина Ивановна, уехала в 14 лет учиться в город и больше жить в деревню не возвращалась. На месте деревни сейчас пустое место, дольше всех жили там баптисты, сестра прабабушки как раз придерживалась этой ветви христианства, но и баптистов согнали ещё до войны, кого посадили, кто умер, а кто сам уехал. Была деревня и нет деревни. И сколько такого на бескрайних просторах России было не сосчитать.
Книга Юза Алешковского как раз начинается с нежелания деревенских мужиков вступать в колхоз. За это своеволие жители деревни Одинка были уничтожены, а дети их отправлены в детские дома. Сталинский палач по прозвищу Рука как раз из этих детей, он пережил гибель родителей и уничтожение целой деревни, детский дом и, вдохновившись романом о графе Монте-Кристо, принялся мстить обидчикам, пронеся свою месть через всю жизнь. Книга построена в форме монолога, Рука обращается к своему главному врагу Гурьеву, убийце своего отца, а ещё к некому Фролу Власьичу, своему давнишнему подследственному, верующему человеку, который своими присутствием, разговорами и записями озарил погрязшую в мыслях о мести душу Руки неким неземным светом. И так метается Рука между двумя крайностями - жить или не жить, убить или простить, забыть или помнить. Дихотомия добра и зла пролегает красной нитью через всю книгу. Советская действительность показана абсолютным злом, погружена в сатанинский хаос,  люди беснуются и катится маховик разнузданных и невиданных ещё в мире репрессий, погребая под собой правых и виноватых, чистых и загрязненных пороком. Бешеный пёс чуть не вгрызается в горло самому Сталину и теперь собачья тема означает смертный приговор. Если в беседе с кем-то Сталин упомянул собаку - в живых этому человеку не бывать. Автор словами главного героя Руки не то, чтобы сгущает краски, он будто находится в эпицентре шторма, в том месте, в котором весь мир видится одним штормом.
Стоит читать всем, ностальгирующим по Советскому Союзу. СССР это не только бесплатные квартиры, медицина, обучение в вузах и распределение на рабочие места. Это репрессии, вопиющее неравенство, ограбление населения, это несколько поколений без будущего. Это что-то в стиле - нельзя уехать остаться. Нет у меня такой статистики, но думаю, количество самоубийств во времена репрессий зашкаливало. К слову сказать, по СССР ностальгируют больше всего те, кто там не жил, а так же те, кто имел кучу привилегий, но считал, что вокруг братство и равенство.
Конец книги показался мне открытым. Борьба добра и зла протекала в душе Руки на протяжении многих лет, большую часть времени зло побеждало, но к концу жизни свет забрезжил и над этим древним полем битвы. Маятник все чаще притягивается к светлому пути, на котором возможна или уже нет, но все же, встреча с покойным Иваном Абрамычем и существует пусть не прощение, но некое примирение с существующей реальностью и отказ от бесплодных мстительных порывов.

В конце XVII века Котлеревский, следуя солидной традиции написал поэму-бурлеск по мотивам классической римской поэмы. Дополнительные акценты, местный колорит и юмор помогли создать новое произведение, в итоге занявшее своё почётное место в истории литературы. С моей точки зрения, «Кенгуру» Юза Алешковского в какой-то степени следует этой традиции, не считая того, что канвой служат реальные, не так уж и далеко отстоящие от нашего времени, события. Сперва это может вызвать некоторый дискомфорт, но остаётся либо принять правила игры автора, либо бросить читать после 69 страницы.

Сама книга представляет собой монолог бывалого вора о сфабрикованном против него деле об изнасиловании и убийстве в ночь с 14 июля 1789 на 5 января 1905 обитательницы московского зоопарка Джеммы. Сюжет состоит не только из инсценировки органами государственной безопасности самого преступления, но и расследования, суда, дополнительных секретных экспериментов над главным героем, но и заключения, освобождения по реабилитации. Стиль изложения пытается быть похожим на разговорный и включает в себя мат, арго, повторы (слово «шнифт» используется более сорока раз) и лирические отступления, особенно после первой трети, когда история главного героя теряет некоторую связность. При небольшом объёме произведения, быстро прочитать не получится из-за обильного использования автором реминисценции и неймдроппинга.

Странное впечатление производит этот роман. Режим препарируется автором из американского далека через героя, который является винтиком карательной машины этого самого режима и, к тому же, обременен весьма специфической травмой. Очень навязчиво проводится аллюзия к «Бесам» Достоевского, от автора. И столь же навязчиво аллюзия к «Графу Монте-Кристо» — уже от героя. «Бесы» в романе пожалуй что и есть, совсем уже распоясавшиеся, так что человеческий облик почти соскальзывает. С «Графом...» герой себе польстил, точнее в самообман ввергся. «Граф...» ведь чем хорош: прибыл, отомстил и удалился в свое иноземное сказочное далеко с новой любовью, увязать в руинах прошлого ему не пришлось. Герой же увяз полностью, прекрасного далека у него не было, и новой любви тоже.

Читая такие книги, трудно отделить правду от преувеличений, продиктованных личными трагедиями конкретных людей. В этом плане избранный Алешковским жанр притчи-фантасмагории представляется очень удачным. Он позволяет немного отступить от реальности и посмотреть на события тех страшных лет через защитное стекло. События ведь страшные — главы романа, в которых речь идет о разорении и уничтожении российской деревни, о беспределе в советских детских домах болью отзываются в сердце. Неужели так было? И ведь, наверное, было именно так, очень близко в этому страшному художественному тексту... Бесы, графы, коммунистическая идея — всё это представляется таким мелким и лживым перед трагедией конкретного человека, того человека, который был убит в деревенском доме, того, который был искалечен, того, который калечил и убивал сам. У режима, замешанного на такой основе, не могло быть нормального будущего.

Как нет этого будущего у героя. Герой в этом плане вообще обделен полностью: прошлое, будущее, настоящее — у него ничего нет. Он просто рука, возомнившая себя мстителем системе, но управляемая этой же системой. Ликвидировал всех запланированных — и можешь уходить. Из жизни уходить, где с самого начала никому не было места, поскольку вся жизнь превращена в некое отбывание уголовного наказания. Все в лагере, на воле никого, ибо воли нет нигде.

Сам автор, правда, ускользнул. На волю ли, трудно сказать. Но из под системы точно. А героя в ней оставил. Изначально без всяких шансов. Этот разрыв автора и героя меня беспокоил во время чтения. «Рука» — роман, в котором описано только плохое. Было ли хорошее на самом деле, не знаю. Но по роману — хорошего не было совсем, ни в чем, даже в помощи одного человека другому, которая всегда диктовалась и обставлялась каким-то извращениями. Хорошее осталось в деревне, уничтоженной во имя коллективизации, там было настоящее, живое стремление к обустройству новой жизни. Его затоптали и не осталось ничего. Выход усматривается один — бегство. Такой выход видит и вкладывает в понимание героя автор-беглец. Мертвый отец героя пытается показать ему другой выход: отказ от мести, метафизическое очищение души. Как это применить практически к тому, кто живой и уже внутри системы, представить сложно. Мёртвый ведь тоже беглец получается. Всё это формирует неоднозначное отношение к произведению. «Не верю» сказать нельзя, — понятно, что автор близок к истине, — но и доверия не возникает.

Тем не менее, вещь яркая. Вроде ничего нового не сказано, а больно и обидно за страну, в которой живешь.