Филологический мастрид
- 15 книг
Ваша оценкаРейтинг LiveLib
4,6
8 оценок
- 563%
- 438%
- 30%
- 20%
- 10%
Ваша оценкаПрочитали 10Хотят прочитать 12
Рецензии
luka8315 сентября 2025 г.Читать далееНебольшое эссе, представляющее собой упражнение автора по применению диалектической логики Гегеля. Само по себе оно несколько шизофазично, но его можно применять как аперитив при чтении самого Гегеля. Мне в этом плане оно своевременно попало в руки (причем случайно), потому что буквально в настоящий момент я грызу Феноменологию духа.
Если сравнивать с Гегелем, Бланшо понятнее, потому что говорит о более конкретных вещах - в данном случае о литературе, как явлении - поэтому ряд утверждений все-таки можно пощупать на интуитивную истинность. Одновременно он более эмоционален и образен, что выражается в широком использовании слов с сильной коннотацией (что Гегель себе позволял нечасто). Из-за этого иногда хочется спросить у автора на какую-нибудь реплику: "То есть это плохо? А почему это плохо?" Ответа обычно не подразумевается. В результате это гораздо живее Гегеля, но воспринимается как-то несерьезно. Отсутствие какой-нибудь последовательной мысли, которую автор пытается продвинуть, тоже не идет работе на пользу. Он все кружится, кружится в вихре слов, но в отличие от Гегеля это движение никуда не указывает (или я не вижу).
Резюме: исключительно для увлеченных гегельянцев.
8129
Цитаты
slipstein3 января 2024 г.Читать далееУжас перед существованием, лишенным мира, тяжба, в ходе которой все переставшее существовать продолжает свое существование, все забытое предъявляет счеты памяти, все умершее, повествует о невозможности умереть, все стремящееся по ту сторону бытия остается всегда по эту. Эта тяжба – день, ставший неизбежностью; такое сознание, чей свет – уже не ясность бодрствования, но оцепенение перед отсутствием сна, существование без бытия, такое – каким его пытается ухватить поэзия позади смысла отвергающих ее слов.
Но вот человек, больше занятый наблюдением, чем письмом: он прогуливается в сосновом лесу, рассматривает пчелу, берет в руки камень. Он похож на ученого, но любой ученый – ничто, по сравнению с тем, что он знает, а иногда и с тем, что хочет узнать; он – человек ищущий знаний ради людей: он встает на сторону вещей – то воды, то гальки, то дерева; и когда наблюдает – делает это от имени вещи, когда пишет – это сама вещь себя описывает. В этом удивительная особенность такого перевоплощения: ибо стать деревом не так уж трудно, заставить его говорить способен лишь писатель.056- slipstein3 января 2024 г.Читать далее
Писатель узнает себя в революции. Она привлекает его как тот момент, когда литература становится историей. Она его истина. Писатель, не пришедший через письмо к мысли «революция – это я, только свобода позволяет мне писать», – по-настоящему не пишет. В 1793 году жил человек, полностью отождествивший себя с революцией и с Террором. Он был аристократом, очень привязанным к зубцам своего средневекового замка, человеком терпимым, даже застенчивым, до раболепия вежливым, – но он писал, только и делал что писал, и хотя свобода сажала его в Бастилию, из которой его же и вызволяла, он все равно понимал ее лучше всех, а именно: что она – тот момент, когда самые извращенные страсти могут превратиться в политическую реальность, быть оправданными, стать законом. Это также человек, для которого смерть была величайшим пристрастием и последней пошлостью; отсекавший головы, как капустные кочаны, с таким небывалым безразличием, как будто не было ничего ирреальнее творимой им смерти; однако никто иной не смог так почувствовать, что в смерти было и величие, и свобода. Сад – писатель в высшем смысле, он вобрал в себя все писательские противоречия. Он был самым одиноким из всех людей, но в то же время важной общественной фигурой. В постоянном заточении, но абсолютно свободный – теоретик и символ безграничной свободы. Он пишет огромный роман, и роман этот ни для кого не существует. Он неизвестен, но то, что заключается в нем, имеет для всех самое непосредственное значение. Всего лишь писатель, он рисует жизнь, возведенную до страсти, и страсть, ставшую жестокостью и безумием. Из самого странного, скрытого и лишенного смысла чувства он сделал всеобщее правило, реальность общественной речи, которая, открывшись истории, становится законным объяснением человеческого существования в целом. Наконец, он – само отрицание: все его сочинения – это негация в действии; опыт его – ожесточенное движение отрицания, дошедшего до кровопролития, отрицающего других, Бога, природу, и, вращаясь в этом замкнутом круге, от самого получающего наслаждение, как от абсолютной власти.
041