Хлеб и воля

Я без преувеличения могу сказать, что мой интерес к анархизму начался с имени П.А. Кропоткина. Я хорошо помню этот момент. В школе, на уроках истории, изучали политические и социальные движения XIX века. Бегло упомянули и про теоретиков анархизма М.А. Бакунина и П.А. Кропоткина. Я точно не помню, что нам говорил о них учитель истории, как именно подавал материал, но помню, что по умолчанию моё восприятие анархистов было негативным. «Анархисты — это преступники, хулиганы, разрушители и отбросы» - как-то так звучало в моем сознании отношение к анархизму. Но именно тогда произошел щелчок — как может быть хулиганом и безумцем, призывающим к тотальному уничтожению всего живого, князь, ученый-географ, уважаемый, крупный интеллектуал своего времени? Может всё не так однозначно с этим самым анархизмом, раз им занимаются такие люди, как П.А. Кропоткин? Так зародился мой интерес к этому течению. К идеям Кропоткина я подступал постепенно, немного опасаясь касаться анархии напрямую. Не удивительно, что начал я своё знакомство с его мемуаров «Записки революционера». Хорошо помню, что, читая ту книгу, я страстно желал узнать, что же такое анархия, но получал немного другое. «Записки революционера» не раскрывают анархических идей Кропоткина, но показывают его, как человека, дают представление о его личности, что столь же важно для вхождения в тему. История его жизни укрепила мой интерес к анархизму. Я убедился, что П.А. Кропоткин — это серьёзный интеллектуал, учёный, человек принципов, сильная личность. Это человек, который сделал серьезный и осознанный шаг от сознания монархического, дворянского, к свободе, равноправию и самоорганизации. Для меня Кропоткин — это мыслитель, который верит в человечество. Он твёрдо стоит на том, что человек свободен от природы, что в своей основе, самой природой заложена самоорганизация, взаимопомощь. Его труд «Взаимопомощь как фактор эволюции», с моей точки зрения, является самой важной работой по анархизму. Именно в ней показана естественность анархии для человеческого общества. Государство — это искусственное пространство, это клетка, в которую нас загнали. Взаимопомощь и самоорганизация — это естественное состояние человеческого. Никакой «войны всех против всех» не существует. Во всех книгах Кропоткина, которые я читал, одними из важнейших факторов развития общества являются наука и просвещение. Будучи учёным, Кропоткин не терпит религию и религиозный взгляд на мир. Но кроме науки в его работах большое внимание всегда уделяется культуре и искусству. Так в «Записках революционера» он говорит, что революционерами в России становились те молодые люди, которые на кухне читали И. Тургенева. Культура — это просвещение, развитие критического мышления, собственного мнения, что и движет общество вперед. Обеими руками в этом его поддерживаю. Когда я добрался до его «Речей бунтовщика», я уже был убежденным анархистом, и в книге увидел в целом то, что искал и жаждал — критику государства во всех её составляющих. Кропоткин ярко показывает лицемерие законов и власти в предоставлении прав и свобод. По сути, права и свободы, которые правительство даёт нам, народу, - это иллюзия. В этом пространстве дозволяется только то, что не несет опасности для власти (выборы, митинги, газеты, а сейчас и Интернет). А если вдруг что-то начинает выходить из под контроля государства, то внезапно исчезают и права и свободы: митинги оказываются несогласованными, газеты — шпионскими, а Интернет площадки — рассадниками терроризма. Вывод, который делает Кропоткин: «права не дают, их берут!». «Речи бунтовщика» были написаны в 1885 году, но прямо сейчас мы видим ту же стратегию правительства. Для меня, как психолога, важной составляющей идей Кропоткина, которые я увидел уже в «Речах бунтовщика», является вопрос мышления и сознания. С его точки зрения, успех анархии зависит от соответствия предлагаемых мыслителями идей современному сознанию общества, т. е. идеи подействуют тогда, когда общество созреет. Кропоткин употребляет фразу «эволюция человечества». Безусловно, «Речи» содержат ещё много идей, так что приглашаю всех к знакомству с ними. Наконец, я добрался до его работы «Хлеб и воля». Это подробное рассуждение о том, как может быть построено анархическое общество, на примере Парижа. Я снова получил именно то, что искал — последовательное описание анархической системы. Как, собственно, будет выглядеть общество? Что делать в первую очередь, а что потом? Где взять еду, одежду, жилье? На все эти вопросы отвечает «Хлеб и воля». Примечательно то, что до «Хлеба и воли» я дошел через Боба Блэка с его «Упразднением работы» и Дэвида Грэбера с его «Фрагментами анархистской антропологии» и «Долгом». А потому отчетливо видел, как кропоткинские идеи нашли своё продолжение в работах этих современных анархистов. Так в «Хлебе и воле» Кропоткин выступает за уничтожение наемного труда. Он говорит, что наемный труд разделяет труд физический и умственный. Исполнитель выполняет физический труд, руководитель — умственный. И в этом кроется неравенство и отчуждение работника от результата труда. Согласно Кропоткину, необходимо, чтобы все люди, занятые в деятельности, одновременно и размышляли и сами же работали физически (так сказать, своими руками). Совместно что-то придумали, совместно это реализовали. Тогда, когда человек не просто исполняет (работает физически), а реализует по сути свои собственные задумки, труд перестает быть угнетающим. Я считаю, блэковское упразднение работы берет своё начало именно здесь. Так же ярко Кропоткин говорит и про экономику. Он отмечает парадокс: при капитализме увеличивается производство всего, скажем, продуктов питания, но сохраняется бедность и, более того, нехватка этих же самых продуктов. Он приводит примеры с хлебом, когда в определенной области или стране наблюдаются рекордные урожаи хлеба, а люди этой же области голодают или покупают этот же хлеб, которого в избытке, втридорога. Это происходит из-за того, что урожай отправляют на продажу в другие области или страны. Ведь суть капитализма — получить прибыль, а не накормить людей, какие бы миссии и благородные цели они не заявляли. Он же предлагает исходить не из прибыли, а из потребности. Т.е. если в этой области производят хлеб, то должно быть очевидно, что у людей этот хлеб в достатке. Производство должно сначала удовлетворить потребность населения, а затем делиться им с другими. Например, в России наглядно этот парадокс наблюдается на нефте и бензине. У нас самые большие запасы нефти, добыча её увеличивается, а бензин при этом очень дорогой, и цена на него только растет. Должно быть иначе — мы сначала должны обеспечить бензином себя, затем обеспечить других. Читая это, вспомнил мысли Грэбера про то, что технологический прогресс, который вроде бы должен был облегчить физический труд людей, никак его не облегчает. Не смотря на роботизацию, автоматизацию производства, люди продолжают работать по десять, двенадцать часов. Естественно, это не всё, о чем говорит Кропоткин в «Хлебе и воле». По большому счету, я отмечаю лишь то, что значимо именно для меня. Поэтому ключевым я бы отметил снова проблему сознания, поднимаемую Кропоткиным. В «Хлебе и воле» поднимается вопрос рабского сознания. Согласно Кропоткину, система воспитания, школы построены так, что человек воспитывается в страхе мыслить, он не смеет думать самостоятельно, критически. Главной же мыслью этой книги я считаю понятие Кропоткина о смелости мысли. Им подчеркивается важность смелости мыслить иначе, или по крайней мере самостоятельно. Хочу отметить, что речь идёт не про способность мыслить, а именно про смелость. На самом деле, взглянуть иначе мы можем, если осмелимся. Он говорит, что именно смелости не хватает в начинании революции, в анархии. Потому что после этого смелого шага всё пойдет естественно — люди проявят свои добрые качества, самоорганизация возьмет своё. Возможно, в этом кроется та самая «наивность» идей Кропоткина, которую отмечают и Даниэль Герен и Александр Шубин. Умственную трусость Кропоткин рассматривает как причину отсутствия революции. Нужно, чтобы человечество помыслило, что оно может жить иначе. Осознание возможности, осознание альтернативы должно привести к возникновению мотивации, т. е. желания действовать. «Я могу — я хочу сделать. Я могу жить лучше — я хочу жить лучше». Нужно создавать условия для пробуждения духа изобретательности, развивать смелость ума. Нужно смело мыслить, нужно чтобы пробудилась мысль. При этом школы, система воспитания ослабляет эту дерзновенность. Необходимо просвещение, распространение знаний. Нам повезло, что сейчас знания доступны. Значит, современный вопрос — это мотивы людей, активность их в добыче этих знаний. НО с одной стороны, конечно, любой желающий может сейчас скачать книгу и прочитать её, или даже найти видео на любую тему, причем это может быть и лекция и тренинг, т. е. практическое обучение, и демонстрация на практике, как что сделать. Но с другой стороны, важно и распространять знания: писать статьи, предлагать альтернативные варианты, записывать видео, проводить встречи, семинары оффлайн. Именно актуализация идеи распространения знаний и развитие самостоятельного свободного и главное смелого мышления, представляется мне ключевой. Ведь надо быть реалистами — требовать невозможного.

"Все принадлежит всем!"

"Довольство для всех - наша цель; экспроприация - наше средство"

"Мы займемся здесь анархическим коммунистическим обществом, т.е. обществом, которое признает полную свободу личности, не создает никакой власти и не прибегает ни к какому принуждению для того, чтобы заставить человека работать."

Первым делом отмечу, что против вопроса восстановления социальной справедливости возразить нечем: действительно, в начале 20 века имело место тяжелейшее положение рабочих и крестьян. Распределение благ не имело прямой связи с приносимой обществу пользой. Эти проблемы надо было как-то решать. Вот только про улучшение положения пролетариата много кто говорил, но не все доходили до таких крайностей как Кропоткин. Об этих крайностях и речь.

Идеи его несложно изложить буквально в паре абзацев, там все просто. Главный враг - это государство и частная собственность. Государство надо уничтожить, судебную и законодательную систему - отменить, деньги - отменить, землю - крестьянам, фабрики - рабочим. После этого крестьяне от радости бросятся растить хлеб, рабочие бросятся производить товары. Вещи первой необходимости каждый получает без ограничений. Что же касается всяких роскошеств, то тут все просто:

"Тот, кому захочется иметь рояль, войдет в общество людей, фабрикующих музыкальные инструменты."

И все это работает "само собой", без всякого централизованного управления.

"Сейчас же найдутся добровольцы, мужчины и женщины, чтобы составить опись, инвентарь всего находящегося в магазинах и хлебных складах, и через двадцать четыре часа восставшая коммуна будет знать то, чего Париж не знает до сих пор, несмотря на все статистические комитеты, и чего он никогда не мог узнать во время осады, а именно — сколько в нем находится съестных припасов. А через сорок восемь часов уже будут изданы в миллионах экземплярах точные списки всех имеющихся продуктов, указаны места, где они находятся, и способы их распределения."

Надо сказать, его вера в народный сверхразум так велика, что даже умиляет. Артели, гильдии, крестьянские общины и кружки по интересам - вот основные структурные компоненты будущего анархического общества. (Я бы посмотрел, как эти артели будут строить, например, атомную электростанцию). И все только и исключительно на добровольных началах. Что такого важного в этой добровольности я, если честно, так и не смог понять; меня в школе учили, что свобода - это осознанная необходимость.

Кропоткина позиционируют как ученого, но когда читаешь это, ты не видишь ученого с его склонностью к систематическому анализу, постоянной самокритике, строгости терминологии. А видишь социального изобретателя (в ругательном смысле этого слова), зацикленного на своей концепции, спекулирующего на понятиях "свобода", "эксплуатация", "справедливость", "государство". Человеку, который хотел бы опрокинуть все эти теории, достаточно было бы просто попросить его дать определения этих слов, которыми он так охотно жонглирует. И все это набито внутренними противоречиями под завязку. На одной странице мы жалуемся на безработицу, а на другой - что часть людей занята производством "ненужных" благ. На одной хвастаемся, как мало нужно людей, чтобы производить необходимые товары, а на другой - сетуем, что общество превращается в общество эксплуататоров, потому что непосредственным производством занимается от силы треть. На одной вопием, как дерут в тройном объеме с крестьянина при покупки средств механизации, на другой говорим, что стоимость и цена - это фикции, посчитать их нельзя, так как в современной экономике все связано со всем. А если вдруг под эгидой государство происходит что-то хорошее, то оно конечно "вопреки" сложившейся системы, но все плохое - обязательно из-за нее.

По непонятной мне причине власть и государство здесь рассматривается как внешняя сила, а не как нечто, вырастающее естественным образом из сообществ людей. И отношение к вопросам управления у Кропоткина странное... как будто он вообще ни разу этим не занимался. Любит он безличные возвратные глаголы: "появится", "возникнет". И все само по себе, разумеется.

Специфика государственного управления в том, что это управление с точки зрения целостности, с точки зрения дальней перспективы и на основе стратегических представлений. Никакое скопище, никакой коллективный разум такого управления обеспечить не может. Двое с легкостью придут к соглашению, выгодному им обоим. Беда в том, что иногда общее благо требует идти на действие, невыгодное одному или даже обоим. Это математика. Называется, равновесие Нэша. Для работы кропоткинской теории нужно существование некоего сверхразума, рационального, мудрого, гуманистически направленного. И такого, что бы ему еще и люди подчинялись. Никто не отрицает способность людей к самоорганизации, вот только она очень медленная, часто неэффективная и практически не работает для мало-мальски сложных систем. Отличным примером самоорганизации является пожар, но почему-то общество не рассчитывает на эту самоорганизацию, а держит специальные пожарные команды.

Полный же отказ от полицейских функций - чепуха, которую даже комментировать незачем. Необходимость репрессивного механизма легко обосновывается одним только наличием психопатов в обществе (в узком смысле, по Хаэру). Конечно, оценка их количества Хаэром видится завышенной, и надо бы смотреть влияние на него социальных условий, но даже малый их процент требует механизма реакции со стороны социума.

При этом судебно-репрессивный механизм общинного типа может быть комфортен только общинному же человеку с неразвитой индивидуальностью и малым же количеством внешних взаимодействий. Человек же современный имеет слишком различные индивидуальные представления в том числе о правосудии и справедливости, а кроме того взаимодействует с большим числом структур, чтобы пренебрегать единством законодательной и судебной систем. Как бы вам понравилось, если бы Московский Метрополитен объявил себя гильдией, ввел свои законы, открыл собственные тюрьмы и заставлял в них всех безбилетников крутить педали динамомашин?

Если же говорить, не об идеях Кропоткина, а о самой книге, то поначалу мне даже нравилось искать возражения, аргументы, контрпримеры. Но очень быстро я понял что это не интересно, потому что слишком просто. Не с чем здесь спорить. У автора есть в голове красивый, последовательный образ его анархического мира будущего, из такого материала мог получиться утопический роман. Но никакого реального анализа устойчивости этой системы у него нет, как и того, насколько возможен к ней переход из текущего состояния экономики, политики и общества. Это не проект, это наукообразно описанная утопия.

Так как я прочитал уже некоторое количество книг по анархизму, чтобы понимать его основные идеи, то эта книга уже не возымела такого мощного эффекта от новизны своих идей. Тем не менее, я схватил отдельные особенные мысли Пётра Кропоткина, которые ранее не были мне известны или замечены. В этом и гениальный дух Петра Кропоткина- в оригинальности его идей в каждой отдельной книге,что имеют свою ценность не в абстрактных философских категориях, а являются полными альтруизма, эмпатии и сострадания наблюдениями за ближними.Говоря о первой идее, Кропоткин восхваляет эту общность людей как в виде отдельных рабочих коллективов, так и в во всей её благой всеобщности. Что об отдельных рабочих коллективах, то Пётр Алексеевич признает их громадную пользу для всего человечества - их многочисленные усилия и малая численность способны прокормить десятки тысяч людей.

Чудеса, совершённые в промышленности, ещё более поразительны. С этими разумными существами, с современными машинами — плодом трёх или четырёх поколений изобретателей, по большей части неизвестных, — сто человек приготовляют такое количество материи, что из неё можно сделать одежду для десяти тысяч человек на два года. В хорошо организованных угольных копях, сто человек добывают ежегодно материал, достаточный, чтобы отапливать помещения десяти тысяч семейств в суровом климате

. Весьма очевидно, думаю, как малая часть отдельного коллектива, так и масса, общность, создают всю совокупность окружающего нас богатства, всю нашу цивилизацию.

Миллионы человеческих существ потрудились для создания цивилизации, которой мы так гордимся. Другие миллионы, рассеянные по всем углам земного шара, трудятся и теперь для её поддержания. Без них от всего этого через пятьдесят лет остались бы одни груды мусора таже мысль, даже гений изобретателя — явления коллективные, плод прошлого и настоящего. Тысячи писателей, поэтов, учёных трудились целые века для того, чтобы выработать знание, чтобы рассеять заблуждения, чтобы создать ту атмосферу научной мысли, без которой не могло бы явиться ни одно из чудес нашего века. Но и эти тысячи философов, поэтов, учёных и изобретателей были, в свою очередь, продуктом труда прошлых веков. Разве в течение всей их жизни их не кормили и не поддерживали, как в физическом, так и в нравственном отношении, целые легионы всевозможных рабочих и ремесленников? Разве они не черпали силы, дававшей им толчок, из окружающей их среды?

Показателен фрагмент, когда Кропоткин говорит о том, что гений сам является продуктом деятельности всего общества. Вообще, в книге можно заметить подобного рода рассуждения о большей ценности рабочего класса, крестьян в сраврее с отдельными личностями, что и выражается в следующей идее - о том, что жизнь огромного количества людей проходит в безызвестности, но жизнь их имеет самую большую ценность для истории.

Триста пятьдесят миллионов европейцев живут изо дня в день, любя или ненавидя друг друга, работают или прокучивают свои «доходы», страдают или наслаждаются жизнью, но их жизнь (если не считать литературы, театра и спорта) остаётся совершенно неизвестна для газет, покуда в неё, так или иначе, не вмешаются правительства.То же самое можно сказать и об истории. Мы знаем до мельчайших подробностей жизнь какого-нибудь короля или парламента; история сохранила для нас всё, хорошие или дурные, речи, произносившиеся в разных говорильнях и — как заметил мне один старый парламентарный английский политик, никогда ещё не повлиявшие при голосовании ни на один «голос». Визит, сделанный одним королём другому, хорошее или дурное расположение духа того или иного министра, его остроты и его «интрижки» — всё это тщательно сохраняется историей для потомства. Но попробуйте восстановить повседневную жизнь средневекового города, или познакомиться с механизмом того громадного обмена товаров, который происходил между ганзейскими городами, или узнать, как город Руан строил свой собор, не имея на то казённых миллионов — и вы увидите, как это трудно. Истории известно, в какие дни у такого-то великого короля был насморк, но созидательною деятельностью народа, вне Ратуши и Парламента, она не любит заниматься. Если даже какой-нибудь учёный и посвящает свою жизнь этим вопросам, то его труды остаются неизвестными, между тем как истории политические, которые неверны уже потому, что говорят только об одной стороне жизни обществ, плодятся год от году, читаются и преподаются в школах. И, устремив всё своё внимание на парламенты, министров и королей, мы даже не замечаем той громадной работы, которая совершается ежедневно повсюду, свободными группами людей, и которая именно и составляет заслугу нашего века.

Последняя же идея идея касается разделения труда и его абсурдности, которая проявляется в чисто надуманном делении труда людей по его общественной ценности. Кропоткин жёстко, а главное логично и правдиво (для меня) критикует эту глупую полит-экономическую конструкцию, доказывая её негуманную составляющую.

Мы уже видели, что некоторые коллективисты требуют установления различия между трудом сложным и трудом простым. Они считают, что час труда инженера, архитектора или врача должен считаться за два часа труда кузнеца, каменщика или больничной сиделки, и что то же различие должно быть установлено, с одной стороны — между всеми ремёслами, требующими более или менее долгого обучения, а с другой — трудом простых подёнщиков.Но установить такое различие значит сохранить целиком неравенство, существующее в современном обществе. Это значит — провести заранее черту между рабочими и теми, которые претендуют на управление ими. Это значит — разделить общество на два ясно обособленные класса —аристократию знания и стоящую под нею толпу с мозолистыми руками, — два класса из которых один будет служить другому, будет работать для того, чтобы кормить и одевать людей, которые конечно воспользуются полученным таким образом досугом, чтобы учиться господствовать над теми, кто его кормит. Мало того: это значит взять одну из самых характерных черт современного буржуазного общества и усилить её авторитетом социальной революции; это значит — возвести в основное начало то зло, на которое мы нападаем в старом, разрушающемся обществе.Мы заранее знаем, что нам ответят. Нам станут говорить о «научном социализме»; будут ссылаться на буржуазных экономистов — а также и на Маркса, чтобы доказать, что установленная градация заработной платы имеет разумные причины, потому что «рабочая сила» инженера стоила обществу больше, чем «рабочая сила» землекопа. И в самом деле, разве экономисты не старались доказать нам, что если инженеру платят в двадцать раз больше чем землекопу, то это происходит только потому, что издержки, «необходимые» для подготовления инженера, больше тех, которые требуются для подготовления землекопа? И разве Маркс не говорил, что то же самое различие должно логически существовать и между различными отраслями ручного труда — раз труд становится товаром? Он должен был неизбежно прийти к этому выводу, раз только он принял теорию ценности Рикардо и утверждал, вслед за ним, что товары обмениваются пропорционально общественно необходимому для производства их труду.

В заключении стоит коротко подвести итог- Кропоткин гений либертарианской мысли, отец Российского анархизма(шучу). Скорое стоит сказать, что идеи Кропоткина ценны тем, что они очень близки на чисто интуитивном,природном уровне, в них есть эта природная теплота и естественность. Его мысли не "захламлены" этим немецким духом в его сложных конструкциях, которые немного отпугивают. Читая, я чувствую эту духовную близость и единение между Кропоткиным, человечеством и мной. Он анархист-созидатель, в его идеях не чувствуется деструктивного порыва Штирнера, агрессии, он кажется мне миролюбивым...