Возвращение к морю

Дождь идёт никуда, ниоткуда,
как старательная саранча.
Капли маленькие, как секунды,
надо мною звучат и звучат,

не устанут и не перестанут,
суждены потому что судьбой,
эти капли теперь прорастают,
может, деревом, может - тобой.

Воздух так водянист и рассеян.
Ты, любимая, мы - воробьи.
В полутьме наших птиц и растений
я любил тебя или убил?

Пусть мне всякий приют - на закланье!
Поводырь меня - не доведи!
Ворон грянет ли, псы ли залают, -
веселись! - восвояси! - в дожди!

Дождь идёт всё сильнее, всё время,
племена без ветрил, без вождя.
Он рассеет печальное племя,
то есть каждую каплю дождя.

Где я? Кто я? Куда я? Достигну
старых солнц или новых тенет?
Ты в толпе торопливых дождинок
потеряешь меня или нет?

Меч мой чист. И призванье дано мне:
в одиночку - с огульной ордой.
Я один. Над одним надо мною
дождь идёт. Дождь идёт. Дождь идёт.

Я тебя отворую у всех семей, у всех невест.
Аполлону - коровы, мяса, а я - Гермес.

Аполлону - тирсы и стрелы, а я - сатир,
он - светящийся в солнце, а я - светлячком светил.

Я тебя (о, двое нас, что до них - остальных!).
Я тебя отвою во всех восстаньях своих.

Я тобой отворю все уста моей молвы.
Я тебя отреву на всех площадях Москвы.

Он творил руками тебя, а я - рукокрыл.
Он трудился мильоны раз, а я в семь дней сотворил.

Он - стражник жизни с серебряным топором.
Он - жизнь сама, а я - бессмертье твоё.

Я тебя от рая (убежища нет!) уберегу.
Я тебя отправлю в века и убегу.

Я тебе ответил. В свидетели - весь свет.
Я тебе отверил. И нашего неба - нет.

Нет ни лун, ни злата, ни тиканья и ни мук.
Мне - молчать, как лунь, или мычать, как мул.

Эти буквицы боли - твои семена,
их расставлю и растравлю, и - хватит с меня.

ОСЕНЬ В МИХАЙЛОВСКОМ
2
Улетели птицы и листья.
Небеса - водяные знаки.
По стеклянной теплице ходит
цапля в белом, как дева в белом.

Однозвучен огонь. Мигают
многоглазые канделябры.
Ты один. В деревянном доме
деревянная тишина.

Улетели пчёлы и утки.
В небесах - невидимки-бесы.
А вчера уползли улитки
в сердцевину земного шара.

Ты один в деревянном мире.
Чёрной молнией по бумаге
пробегает перо воронье,
и чернеют черновики.

Пчёлы в ульях, улитки в недрах.
И у птиц опадают крылья.
Перелётные птицы, где вы?
Опустели улицы неба.

За стеклянной решеткой ходит
цапля в белых, как бал, одеждах,
чертит клювом на мглистых стёклах
водяные знаки свои.

ВТОРАЯ МОЛИТВА МАГДАЛИНЕ

Это птицы к подоконникам льнут.
Это небо наполняет луну.

Это хижины под небом луны
переполнены ночными людьми.

Невозможно различить в темноте
одинаковых, как птицы, людей.

Ты целуй меня. Я издалека
обнимаю! Обвиняю свой страх.
Я неверье из вина извлекал,
от, любимая, неверья устал.

Нет привала. Вся судьба - перевал!
Запорожье! Нет реки Иордань!
Если хочешь предавать - предавай,
поторапливайся! Эра - не та!

Нынче тридцать за меня не дадут,
Многовато бескорыстных иуд.

Поспешай! Петух Голгофы поет.
Да святится святотатство твоё...

ЗАВЕРШЕНЬЕ

Завершено. Книге нашей конец.
Храм - и живи! Гнезда-ласточки птиц.
Цоколь злащен. В цепях фундамент колец.
Фрески – моей любви, Женщина, или твоих лиц.

Тебя отобрали, моя, отобрали от «О».
Брал кто хотел, - о, эта ярмарка хамства Сарая!
Брали больней, чем от ребра брал Бог,
Дух сотворяя, Круг сотворяя. Двух сотворяя.

Храм – хоронили: ласточек – в око, влет,
злато лизали, кольца – для уха черни,
фрески – по камушку, чтобы дышал живот,
у очага, чтобы каждый кирпич – для чтенья.

Что ты наделал, я? Смерть двух сердец –
ужас! – в кроватях предательств читателей, чтиц,
в склянках лекарств, в свекольниках вин книге нашей – конец.
(Балл балтийский! Теперь – типографский текст страниц).

Тебя отобрали, моя, от «О» и ор
вранов бенгальских морей двух душ – суп с сухарями! –
с травкой теперь жует трудящийся хор,
день сотворяя, дом сотворяя, дуб сотворяя.

Ты, мой соратник! По буквам тебя любил.
Кровь отливал в колокола текста.
Книге – конец. И тебя уже убил,
хоть еще ходит где-то имя твое и тело.

Завидуешь, читатель, моему
придуманному дому? Да, велик
он, храм химерный моему уму,
хранилище иллюзий - или книг.

Взойди в мой дом, и ты увидишь, как
посмешище - любой людской уют,
там птицы (поднебесная тоска!)
слова полузабытые поют.

Мой дом, увы, - богат и, правда, прост:
богат как одуванчик, прост, как смерть.
Но вместо девы дивной, райских роз
на ложе брачном шестикрылый зверь.

И не завидуй. Нет у нас, поверь,
ни лавра, ни тернового венца.
Лишь на крюке для утвари твоей
мои сердца, как луковки висят.