Люси Краун

Нужно было пойти в музыкальную комедию сегодня. Покинуть страну поющей и танцующей. Только вот все билеты проданы.

- На удивление хороший кофе, - прокомментировала она, как вежливый гость, приглашенный в любимый ресторан хозяина. - Особенно после всего, что говорят о вкусе французского кофе.

• Когда приезжаешь в страну, - сказал Тони, - обнаруживаешь, что о ней никогда никто не говорил правду.

— Ты слишком благосклонна к себе. 

— О, нет, — возразила Люси. — Не думай так. Никогда так не думай. Все несут ответственность за свои катастрофы, и я отвечаю за свои. Только никто не избегает трагедий, тех или иных.

Каждый вечер, когда она выключала свет в его комнате и желала ему спокойной ночи, ей, казалось, что кто-то где-то поворачивает стержень, на который наматывается нить ее жизни, все туже и туже затягивая узел.

— И мне тоже придется многое забывать, — вздохнул Оливер. 

— И взрослые тоже все забывают, — пообещал советчик. 

— Ты сам знаешь, что лжешь. 

Друг улыбнулся в ответ: — Да. 

— Тогда зачем ты это говоришь? 

— Потому что ты мой друг, — трезво рассудил Петтерсон, — и я знаю, что ты хочешь принять ее обратно, и моя задача дать тебе как можно больше на то оправданий, какими бы глупыми они ни были.

Это как прыжок в воду, сравнила она. Начав, уже не можешь вернуться назад, как бы ни пугала высота, как бы глубоко не было, как бы ты ни пугался, как бы ни сожалел, о том на что уже решился.

— Не лгите, — прошептал он. — Что бы вы не делали при этом, только не лгите.

хотя Люси выглядела вполне счастливой, она производила впечатление скорее гостьи в собственной семейной 

жизни, чем полноправного участника.

— ты можешь делать все, что хочешь — но умеренно. Ты ведь знаешь, что такое умеренность? 

— Это значит не требовать второй порции мороженного, — с гордостью отрапортовал Тони.

— Скажи, Люси, — голос его звучал тихо, почти как элегия с прощальной темой. — Ты счастлива? 

— Нет, — ответила она. Оливер кивнул. — Вот этого простить нельзя. Нельзя не быть счастливым.

Зло процветает, думал я. Юность задерживается в жестоких сердцах, в грехе и разврате. Оставайся неизменным, тогда вокруг тебя будут рушиться семьи, империи, а на твоей голове ни один волос не подернется сединой.

Некоторое время за столиком царило молчание, оба вслушивались в эхо удара, нанесенного Тони.

— Скажи мне, Сэм, — парировал Оливер. — Ты всегда говоришь правду, когда тебя об этом просят? 

— Редко. Я исповедую другой принцип. 

— Какой же? 

— Принцип легкой успокоительной лжи.