Дневники баскетболиста

Сегодня в одном рабочем квартале Бронкса ко мне подошла девчушка лет десяти и спросила, зачем я ношу такие длинные волосы, а я ей ответил, затем, что мне так нравится. Тогда она спросила: «Ты ведь против войны, да?» «Ага», — сказал я.

— А ты в Бога веришь?

— Не думаю, что верю настолько, насколько ты, — отвечал я.

— А разве Христос не был Богом?

— Ты сама как считаешь?

— Да, был, — быстро проговорила она.

— Как, по-твоему, твой Христос пошел бы на войну?

— По-моему, пошел бы, — отозвалась она.

— Ну, смотри, ты где-нибудь читала, чтобы Христос убивал кого-нибудь или стрелял из оружия?

— Нет.

— И ты считаешь, что он бы пошел на войну?

— Наверно, нет, — решила, наконец, она и пошла дальше.

— И скажи об этом своим монахиням и всяким друзьям! — прокричал я ей вслед. Она, вроде, улыбнулась.

Я понимаю, подобный разговор — это банальный детский треп, но девчонка попалась сообразительная, надо было ее видеть. Может, эта шестиклассница даже забьет в понедельник на урок. Маленькая умница с обалденными веснушками.

Я еще ни разу не писал о том времени, когда первый раз попробовал ширяться героином. Это было два месяца назад. Прикольно отметить: я был уверен, что герыч относится к наркотикам, НЕ вызывающим привыкание, а марихуана наоборот. Позднее выяснил, какой я был кретин. Забавно вспоминать, как я клялся никогда не притрагиваться к этой хрени, когда мне было лет пять-шесть. Теперь, когда все мои товарищи этим занимаются, я каждый день беру обратно всевозможные клятвы. Сегодня я ходил в подвал дома Тони, где разномастные личности в этой «мастерской» готовят и вмазываются. Я планировал занюхнуть дозняк, однако Тони предложил мне тоже ширнуться. Я сказал, давай. Тогда Паджи сказал: «В принципе, если хочешь вмазаться, можно это сделать и по вене». Я боялся по вене, но сдался, и Паджи меня вмазал. Меня слегка полихорадило, а потом, мать твою, как вставило... одна огромная жаркая волна по всему телу смыла всю боль. Никогда нельзя повторно покорить вершины первого прихода, это словно десять оргазмов. Спустя полчаса (все это время я тряс башкой и медленно бредил) я вмазал остатки дозняка, на этот раз самостоятельно. Меня держало даже на следующее утро, когда я проснулся. Вот так вот после простой, как пельмень, ходки в подвал мои вены лишились девственности.

Чем больше я читаю, тем отчетливее, с каждым днем все глубже осознаю необходимость писать. Думаю о красоте, о том, что она представляется мне просто глыбой необработанного камня, из которой можно вырезать вещь, о том, что в словах для меня никогда не было некоего жуткого предела, они лишь инструменты для ваяния. Образы просто приходят ко мне откуда-то сверху (я все воспринимаю образами), мне остается только сложить их, словно кирпичики. Они то ясные и чистые, а потом вдруг неряшливые, и после придумаешь, как привести их в порядок. Словно эдакий дом, откуда я могу «вырвать» комнату, изменить ее размер или планировку, чтобы все остальное приобрело смысл... или потеряло его окончательно. А когда все готово, я разбит, будто бы что-то у меня в кармане такое есть и я это принял. Вот так.

Я больше не боюсь бомбардировок так, как пару лет назад, но паранойя все еще сильна во мне... несомненно. Просто я постепенно сделал ее утонченнее... она приняла форму считания дней... я выигрываю передышки между очередными вспышками холодной войны. Кредит оплачиваю страхом. Думал об этом сегодня.
Думал, как могу разделить свое прошлое на сгустки времени, когда у меня были мириады «существенных» причин желать (а еще раньше, лет в девять, молиться), чтобы конец света и нажатие роковой кнопки произошли чуть позже, а потом я тщательно и по отдельности пересматривал каждую «причину протянуть еще немного». «Мне бы только один план исполнить, прежде чем придет конец, — помню, размышлял я, — мне нужно всего лишь около четырех месяцев... а потом пусть безумный мир гибнет к чертям собачьим!» План всегда был не особо грандиозным, сроки варьировались. Мне восемь лет: я надеюсь, что большие шишки немного охладят свой пыл, со сбросом бомбы можно потерпеть одно лето, и я смогу перед смертью хоть один сезон поиграть в детской баскетбольной лиге, куда меня недавно приняли. Прикольно вспоминать, мне даже казалось, что наша страна вполне может отсрочить принятие мер насчет кубинского кризиса, чтобы я успел в пятницу вечером сыграть очень важный матч. Девять лет: мы поедем в замечательный лагерь Бойз-клуба, если еще один месяц, еще одно лето не будет войны... ведь я исхожу не из абсолютной херни... вот так я измерял, сколько мне еще нужно в будущем... ведь одно увязывается с другим... всякий раз либо намечалось путешествие, либо предстоял сезон в каком-нибудь спорте... что-то, стоящее надежд, а потом, ну ладно, пускай сирены затягивают песнь смерти.
Но это не есть нечто оставшееся в прошлом и навсегда решенное. Ни фига подобного. Это порождено, как я сейчас начинаю понимать, страхом... и отлично работает... этим успешно пользуются. И до сих пор я именно так смотрю в будущее, только меня больше ни хера не волнуют поездки в летний лагерь или грядущие через две недели матчи. Сейчас меня заботит нечто большее... успею ли я закончить стихи, наметившиеся у меня в голове? Успею ли научиться писать так, как знаю, что могу? А мои дневники? Или Вьетнам уничтожит меня, нажав кнопку? Ведь сейчас главное— стихи... а кнопка все еще существует, ждет...

Через десять минут стукнет ровно четверо суток, как я валяюсь в «Штабах» на вшивом матрасе. Не ел ничего, кроме трех морковок и двух изюмно-ореховых шоколадок «Нестле», обе руки зудят как суки, их покрывают запекшиеся сгустки крови. Сбоку от меня отмокают два моих баяна в подкрашенной кровью водичке в пластиковом стаканчике на растрескавшемся линолеуме — их пользовали, похоже, все больные гепатитом верхнего Манхэттена. Полностью разбит, содержимое крохотных целлофановых мешочков подчистую выскреб вмазать или занюхнуть. Четыре дня я умирал и возвращался к жизни, затем (денег больше нет) сотни снов и рождающихся теорий, приступы прилипчивой ностальгии (я, должно быть, подхватил эту фигню, прогуливаясь днем по 5-й Авеню), по меньшей мере, тысячи глюков, некоторые я до сих пор не уяснил своей башкой.
[...]
Сил не осталось, постоянно потягиваю апельсиновый сок ради витамина С, пытаясь смочить пересохшее горло. В первый раз сполз с постели, даже не пробуя принять человеческую осанку. Вспоминаю нашу беседу с Брайаном:
— Не замечал, как джанки в приходе принимает позу эмбриона?
— Так оно и есть, чувак. Возвращение в материнскую утробу.
[...]
Рассеянно смотрю в зеркало. Я прозрачный, будто капля хлебного спирта. Вот бы сейчас улыбнуться хоть тенью бодрой улыбки. Чувствую, как от проникающего сквозь окно света болят глаза, словно облиты жгучим маринадом. И что это значит? На улице теплый июньский денек, у многих, наверное, выпускной. Вижу из окна Клойстерс и его бесчисленные предметы средневекового искусства. Надо подняться и пойти проблеваться. Я хотел бы стать чистым.

Сегодня были моя первая игра в Бидди-Лиг и, вообще, первый день в настоящей баскетбольной лиге. Я до безумия счастлив в связи с этим знаменательным событием. Бидди-Лиг представляет собой организацию для тех, кому 12 и меньше. На самом деле мне тринадцать, но тренер Лефти достал поддельное свидетельство о рождении. Лефти — потрясающий мужик: он возит нас на игры в собственном микроавтобусе и всегда покупает нам кучу жрачки. Я слишком юн, чтобы разбираться в педиках, но, думаю, Лефти из них. Хотя он крутой баскетболист и здоровый мужик, ему нравится вытворять с тобой разные штуки, типа засунуть руку тебе между ног и там пошуровать. Когда он так сделал, меня обуяли сильные подозрения. По-моему, маме мне лучше про такое не рассказывать.