С тех пор прошло более двух веков; медицина сделала вперед гигантский шаг, во многом она стала наукой; и все-таки какая еще громадная область остается в ней, где и в настоящее время самыми лучшими учителями являются. Сервантес, Шекспир и Толстой, никакого отношения к медицине не имеющие!

Люди не имеют даже самого отдалённого представления ни о жизни своего тела, ни о силах и средствах врачебной науки. В этом источник большинства недоразумений, в этом причина как слепой веры во всемогущество медицины, так и слепого неверия в неё. А то и другое одинаково даёт знать о себе тяжёлыми последствиями.

..."научиться медицине", т.е. врачебному искусству, также невозможно, как научиться поэзии или искусству сценическому.

...до чего человек незащищен от случайностей, на каком тонком волоске висит всегда его здоровье.

...болеют все: бедные болеют от нужды, богатые - от довольства; работающие - от напряжения, бездельники - от праздности; неосторожные - от неосторожности, осторожные - от осторожности.

Я верю в медицину. Насмешки над нею истекают из незнания смеющихся.

​

Многое из того, что мною рассказано в предыдущих главах, может у людей, слепо верующих в медицину, вызвать недоверие к ней. Я и сам пережил это недоверие. Но вот теперь, зная все, я все-таки с искренним чувством говорю: я верю в медицину, -- верю, хотя она во многом бессильна, во многом опасна, многого не знает. И могу ли я не верить, когда то и дело вижу, как она дает мне возможность спасать людей, как губят сами себя те, кто отрицает ее?

Не было бы риска – не было бы и прогресса; это свидетельствует вся история врачебной науки.

Наша советская медицина врачебной тайны не признает.

Мы так боимся во всем правды, так мало сознаем ее необходимость, что стоит открыть хоть маленький ее уголок, – и люди начинают чувствовать себя неловко: для чего? какая от этого польза? что скажут люди непосвященные, как поймут они преподносимую правду?

Полученные мною в университете знания представляли собою хаотическую груду, в которой я не мог ориентироваться и перед которою стоял в полнейшей беспомощности. Моя книжная, отвлечённая наука, не проверенная мною в жизни, постоянно обманывала меня; в её твёрдые и неподвижные формы никак не могла уложиться живая жизнь, а сделать эти формы эластичными и подвижными я не умел.

Нет хирурга, которому не пришлось бы в течение своей жизни один или несколько раз сократить жизнь больным, в то время как он стремился продолжить ее.

Пусть этим занимаются гомеопаты и подобные им мудрецы, которые с легким сердцем все бесконечное разнообразие жизненных процессов втискивают в пару догматических формул.

И сколько таких проклятых вопросов в этой страшной науке, где шагу нельзя ступить, не натолкнувшись на живого человека!

"Чтобы отказаться от старого, нужна не меньшая дерзость, чем для того, чтобы ввести новое."

«Рядом с тою парадною медициною, которая лечит и воскрешает и для которой я сюда поступил, передо мною все шире развертывалась другая медицина - немощная, бессильная, ошибающаяся и лживая, берущаяся лечить болезни, которых не может определить, старательно определяющая болезни, которых заведомо не может вылечить.»

...полная неизбежность всегда несет в себе нечто, примиряющее с собою.

Каждую минуту, на каждом шагу нас подстерегают опасности: защититься от них невозможно, потому что они слишком разнообразны, бежать некуда, потому что они везде.